Танцевали и на платформе бронепоезда. Эти концерты под огнем бойцы воспринимали как лучшее подтверждение всех прослушанных ими политбесед. Даже дети бесстрашно несут свою службу под самым носом у фашистов! Ненависть к врагу, ясно различимому в прорези прицела, и нежность к детям, которые пришли сюда, на передовую, рождали в каждом солдате желание идти вперед. И кто знает, сколько снарядов и пуль было послано точно в цель с мыслью о детях, которые танцуют на краю окопа!
Их репертуар был широк: «Яблочко» и «Танец татарских мальчиков», грузинский «Багдадури» и цыганский танец. Уже на фронте родилась «Тачанка». Знаменитая песня била теперь по новому врагу старым, проверенным оружием.
В начале лета 1944 года ансамбль отправился в Москву, чтобы принять участие в антифашистском слете молодежи и выступить с концертом в Колонном зале Дома Союзов. Позади остались более трех тысяч фронтовых выступлений. Теперь предстояло показать свое искусство на праздничной столичной сцене. Никто не называл поездку отчетом. Но все понимали, что это именно так.
…Когда на сцену Колонного зала выбежали подростки в военной форме с новенькими медалями «За оборону Ленинграда», зрительный зал встал. Шквалом аплодисментов сопровождали зрители весь матросский танец.
В Москве они выступили более чем в тридцати концертах, в том числе на сцене Театра Красной Армии. Они стали героями военного московского театрального лета. Поездка в Москву принесла им широкую известность.
Война приближалась к концу, но ансамблю, рожденному в огне, предстояло жить. В День Победы обрантовцы выступали на Дворцовой площади. Зимний дворец и арка Главного штаба освещались прожекторами, которые затмевали призрачное свечение белой ночи. Ребята танцевали на высоком помосте посреди огромной толпы, запрудившей площадь от края до края. Снова не было вокруг тишины. Но теперь гремел праздничный салют.
В. КабановКлаус — Володя
Эту историю лучше всего начать с письма Надежды Булгаковой, опубликованного в «Комсомольской правде».
«Во время войны я была фельдшером, старшей медсестрой, лейтенантом медицинской службы. Хорошо помню тот день, когда меня вызвал командир. Вошла к нему и увидела на стуле малыша лет четырех. Это был немецкий мальчик. Грязный, измученный, худой, он смотрел устало и безразлично. Командир сказал: «Возьмите к себе в санчасть и приведите в порядок». Я взяла мальчонку, выкупала, накормила, и он моментально уснул. Сама же долго плакала над его вещами: сколько мук и страданий принесла война! Мы все пробовали с ним говорить, но он только сказал, что его зовут Клаус. Задумчивый, грустный, он почти ни с кем не разговаривал. Но на третий день с утра после сна отыскал меня глазами и улыбнулся. До сих пор помню эту детскую милую улыбку.
Скоро меня откомандировали в другую часть. Я уехала, а своего Клауса передала фельдшеру первой роты. Расставаться с ним было нелегко. Он прижался ко мне, в его глазах было столько отчаяния и любви.
Где он, Клаус? Как сложилась его судьба? Посылаю вам фотографию. Напечатаете в газете — верните мне»…
Это было в феврале 1945 года в Дрездене. Английские и американские бомбардировщики в ночь на 14 февраля в три захода сбросили на город тонны смертоносного груза. Полностью разрушен центр города с его сокровищницами мирового искусства. Вместе с другими жителями покинула город Доротея Этцродт с четырьмя ребятишками на руках. А через три месяца, когда война уже подходила к концу, они возвращались домой. Шли пешком. Самый младший, шестилетний Клаус, еле передвигал ноги. Какая-то крестьянка посадила обессилевшего ребенка на повозку. Потом стало плохо старшей — Гизеле. Пока с ней возились, подвода уехала вперед. А тут — развилка. Долго бегали от одной подводы к другой, пытаясь найти Клауса. Напрасно!
Когда крестьянка заметила, что семья малыша отстала, она ссадила его — в надежде, что его найдут. Мальчик остался один. Справа и слева от него по шоссе шагали люди, нагруженные сумками, тюками, свертками.
Он смутно помнит, как шел и шел среди беженцев. Страх, безысходное отчаяние охватили Клауса. Он присел на обочину, но людской поток оттеснил его в придорожную канаву, и он лег прямо на землю. Там провел и весь следующий день. Иногда он срывался и бежал за женщинами, похожими на мать.
К концу второго дня, уже в сумерках, на него и наткнулся советский майор Виктор Зеленый. Увидев на обочине одинокую фигурку, приказал остановиться. «Что с ним делать? — думал майор. — Малыш с ног валится. Погибнет ведь». Он взял его на руки и посадил в машину.
— Первое время, — вспоминает полковник запаса Виктор Васильевич Зеленый, — мальчик выглядел совсем неважно. Я распорядился кормить его получше. Сшили ему костюмчик. Пытались найти его родных, но безуспешно. Дрезденская комендатура в те дни была занята, как понимаете, другими неотложными заботами. А тут наш батальон решено было перебросить в Чехословакию. Ну, я решил взять парнишку к себе, усыновить.
Когда к Зеленому приехали жена и четырехлетняя дочка Галя, Клаус уже что-то понимал и говорил по-русски. Его называли Володей.
Так маленький немец стал сыном полка, а потом — сыном советского солдата.
В 1947 году Володя поступил в первый класс в городе Черновцы, куда был переведен по службе усыновивший его Виктор Зеленый. Никому в школе и в голову не могло прийти, что этот мальчик еще два года назад не знал ни одного русского слова…
После публикации письма Н. Булгаковой в редакцию посыпались письма. Читатели интересовались подробностями, давали советы. К поискам подключились немецкие друзья. И вот из Черновцов откликнулся сам Клаус. А в Радебойле, под Дрезденом, нашлись его мама, брат, сестры.
Они увиделись почти через тридцать лет. Клаус — Володя приехал в Радебойль с женой Ольгой и трехлетней Иринкой.
Доротея выучила к встрече несколько приветственных русских фраз, но от волнения все их позабыла… А сын, обнимая мать, все повторял: «Майне либе Мутти!»
Переводчицей была двоюродная сестра — она знает русский. Рассказам нет конца. Фотографии. Одних никогда не видел Володя, других — мама. На той — черновицкий школьник. На этой — Владимир в армии.
— Папа очень хотел, чтобы я после школы поступил в сельскохозяйственный институт, по его стопам пошел, — рассказывал Клаус — Володя. — А меня к самостоятельности потянуло. По комсомольской путевке поехал на строительство шахты. Теперь работаю на машиностроительном заводе, электросварщик высшего разряда.
Мать не спускает глаз с сына. Сердце ее переполнено: «Мой самый счастливый день! Не знаю, как благодарить тех, кто спас Клауса, вырастил, сделал человеком… Даже представить себе невозможно, чтобы подобное случилось с русским мальчиком при вступлении вермахта в Россию…»
А потом они поехали по той самой дороге, где потерялся Клаус. Вот и развилка. На этом перекрестке стоял он, потеряв всякую надежду на помощь.
«Здравствуй, папа! Сегодня мы побывали в местах, которые так близки для нас обоих. Я стоял на краю дороги, где ты подобрал меня. Мне показалось, что я вспомнил, как ты выглядел в тот день — молодой, бравый. На всю жизнь запомнились твои крепкие руки, которые подняли меня, и я понял: «Спасен!» Ты стал для меня отцом. И вот… Сейчас рядом со мной сидит мама. А недавно мы все вместе побывали в Берлине. Видели новую Александер-плац, улицу Унтер-ден-Линден, Бранденбургские ворота. Но прежде всего мы съездили в Трептов-парк. Там стоит памятник советскому солдату-освободителю. Разрубивший свастику воин держит на руках ребенка. Для меня этот символ имеет особый смысл…
Скоро приеду домой. До встречи».
Москва. Белорусский вокзал. К платформе медленно подходит берлинский поезд. Владимир возвратился со своей семьей и с матерью. Встречать их пришли Валентина Петровна и Виктор Васильевич Зеленые, бывший ротный военфельдшер П. Букалова и автор письма Н. Булгакова. Всех их связала война. Детское горе и солдатская доброта.
Я помню
Что делал я тогда? Снопы вязал,
А может быть, работал на прополке,
Когда ты тоже полем проползал,
Где каждый метр изранили осколки.
Меня поймет, кто был для фронта мал,
Мальчишка, живший на Оби иль Каме.
Он тоже географию сдавал
По карте, сплошь истыканной флажками.
Ни на минуту друга не забыв,
Я жил, ни слова о тебе не зная.
Прошла война. Коль все ж придет другая,
Нам без тебя являться на призыв.
Но как ты жив! Не памятью, не тенью,
А так, что кажется: ты здесь вот рядом, сам,
Погибший на московском направленъи,
Быть может, самый юный партизан.
А дни бегут скорее и скорее,
Они спешат. Они торопят нас.
Не по годам, а по часам стареют
Учебники истории сейчас.
От нас военные года все дальше,
Все глуше громы незабвенных битв.
Но ты спокойно спи, великий мальчик!
Как и они, не будешь ты забыт.
А дни бегут. Большой весною дружной
Украшен мир, насколько видит глаз.
Как дорожить нам нашей жизнью нужно,
Когда она во столько обошлась!
Быть может, долгий век отпущен мне.
Я должен жизнь свою прожить такою,
Чтобы зачлась она моей страною
С твоим коротким веком наравне.
М. СлуцкисМы — из Паланги!
Однажды в Лодзи я увидел памятник: огромное разорванное материнское сердце. Мне объяснили: в годы войны в этом мрачном квартале гитлеровцы устроили детский концлагерь. Тут малышей готовили для отправки в лагеря уничтожения общего типа, в частности в Освенцим. Не все дети были задушены там в газовых камерах, многие погибали еще здесь — от болезней, голода, побоев. И я подумал: наверно, не только материнское сердце — само небо разрывалось над этим предместьем Лодзи… Однако не обязательно ехать в Польшу, чтобы узнать, как вооруженные фашистской идеологией палачи уничтожали детей. В литовской деревне Пирчюпис вместе со взрослыми — отцами, матерями, дедушками и бабушками — тоже горели живые дети.