И во мраке, лишь слегка окропленном мерцанием кем-то найденной свечи, вновь зазвучала нежная, мирная мелодия.
Успехом у публики пользовался наш безыскусный пустяковый водевиль «Генерал-майор Бакланов», сочиненный, возможно, еще во времена павловской муштры и неизвестно кем и как занесенный к нам из давнего армейского балагана. Весь смысл этой пьески (да был ли в ней смысл?) состоял в несуразных вопросах царского генерала, делавшего смотр войскам, и в не менее глупых рифмованных ответах вытянувшихся «во фрунт» солдат. Мы добросовестно выпучивали глаза, рыкали писклявыми голосами, путали команды… И все это, наверное, было смешно, как клоунада, как раешник.
А быть может, солдат, взглянувших напрямую в глаза войне, оторванных от своих семей, от собственных ребят, просто трогало нешуточное наше рвение, искреннее стремление доставить им радость. Потому они и радовались, смеялись до слез, аплодировали. Те, у кого целы были руки.
Конечно, мы не только выступали с концертами. Мы делали все, что положено тимуровцам. Точно по Гайдару: помогали семьям фронтовиков, престарелым людям, приглядывали за младшими, быстро становясь умелыми няньками. Мы научились полностью обслуживать себя, чтобы не быть лишней тягостью и в без того отягощенной — работой, неустроенностью, недоеданием, скорбью — жизни родителей. Мы мгновенно откликались на любой призыв старших: участвовали в заготовке дров, мастерили подарки для фронтовиков, штопали одежду, научились стирать и готовить.
Один из нас, тогдашних тимуровцев, стал видным комсомольским работником; другой — популярный обозреватель на телевидении; третья, пройдя нелегкую школу жизни, оставшись без отца, работала, одновременно училась и стала инженером-маркшейдером, специалистом нелегкой мужской профессии. Конечно, они стали достойными людьми не потому только, что прошли через «тимуровство», познали в детстве недетские заботы и прежде, чем это считается положенным по возрасту, поломали в себе ребячьи слабости, преодолели беспомощность, инфантилизм, свойственный опекаемым. Не только поэтому. Но и потому — тоже.
В 1944 году мы возвращались домой, в Москву. Здесь еще шла трудная жизнь, многим ее пришлось налаживать заново. Но уже приближалась Победа. Трудно было всем, а потому каждый старался подставить плечо другому — дружбу, скрепленную совместными делами, совместным преодолением тягот, совместными радостями, мы сохранили на долгие годы.
А. ПальмХлеб на бинтах
У меня хранится самодельная книжица, скроенная из обложки довоенной «Большой Советской Энциклопедии». На ней написано: «Членский билет № 1» группы «Капитан Нельсон». Стоит мне взять ее в руки, как память уводит в детство — на Северный Кавказ, в город Грозный.
«Группа» состояла из школьников, детей рабочих и служащих промыслов «Грознефть». Все мы жили в Красном городке, поселке, где по обе стороны асфальтированной улицы стояли двухэтажные дома с балконами. На вторые этажи вели деревянные лестницы, но самые ловкие предпочитали забираться и спускаться по ветвям лип и ясеней, которые подступали к домам.
Мы долго играли «в Испанию». Бросали в «их» танки «гранаты», изо всех сил кричали: «Но пасаран!» За три точных попадания полагался «орден Дон Кихота». Галя Болотова, комиссар группы Нельсона, нарисовала испанского идальго в тельняшке, с гранатой у пояса и красным знаменем в руке. Я тоже получу этот «орден», но уже тогда, когда город станет прифронтовым.
Мы ложились и просыпались с Испанией, не зная, что война стоит у порога нашего дома.
Странное дело, весть о ее начале была воспринята нами с энтузиазмом. Конечно же пора собираться на фронт! Нас одолевало нетерпение.
А Грозный преображался с каждым днем. Опустели улицы. Ветер гонял по ним бумажную метель — уничтожались архивы. Мама заклеила крест-накрест оконные стекла. Врач, она не подлежала эвакуации, так же как рабочие нефтяных промыслов. Крутолобые качалки продолжали качать горючее, не останавливаясь ни на минуту.
Отец Бориса Савельева был буровым мастером, и, случалось, мы помогали ему следить за работой дизелей. Запах нефти и теплого железа преследует меня по сей день. Он вплетался в курлыканье нефтяных качалок, а сердце замирало от сознания того, что Над головой расположен рубильник, подсоединенный к взрывчатке. Это — на самый крайний случай. Рабочие были вооружены и состояли в истребительных отрядах, одним из которых командовал капитан милиции Дербишин.
Я запомнил этого богатырского сложения человека в аккуратной гимнастерке с белоснежным подворотничком. Самое яркое воспоминание — Дербишин и пленный немецкий летчик. Летчик шел по главной улице Красного городка. Слева от него — Дербишин с наганом в руке. Никогда я не видел так близко врага. Молодой, нахальный, он шел и ел вишни. Не берусь описывать свои чувства. Одно помню — недоумевал: почему Дербишин, нет, не стреляет, почему не отберет у него вишни?! Я стоял на дороге и во все глаза смотрел на летчика, который прилетал затем, чтобы убить меня и моих друзей.
Я очутился на улице до отбоя сигнала воздушной тревоги. В бомбоубежище было душно. Вентилятор помогал мало. Он приводился в движение при помощи маховика, ручку от которого по очереди крутили все, кто прятался под землей. Там горел каганец — сплющенная консервная банка, заправленная керосином с солью. Разговаривали шепотом: боялись, что летчики с «юнкерсов» могут услышать.
У меня было срочное дело — в условленном месте ждали Боря Савельев, Боря Малинин, Ваня Хрестюк, Люся Ольховская. Ехать надо было на трамвае к вокзалу. Десятиклассники из нашей школы уезжали на фронт. Как потом выяснилось, их послали под Эльхотовские ворота, в долину, которая открывала дорогу на Грозный.
Однажды — это было позже — я упросил сержанта Горшенина, шофера полуторки из 10-го гвардейского стрелкового корпуса, взять меня с собой. Ехали мы в сторону Эльхотова. В долине открылось поле недавнего боя. Только что сержант шутил: «Мою фамилию легко запомнить: есть генеральный прокурор Горшенин, так я — не он». Фамилия сержанта забудется и снова вспомнится, а то, что открылось моему взору в сыром тумане уходящей осени, останется в сердце навечно.
Земля была сплошь перепахана воронками. Еще чадили подбитые танки. Взрывы вывернули их внутренности. Один танк был проломан насквозь, видимо, болванкой из орудия большого калибра. Из бака тягача тонкой струйкой вытекал соляр. Убитых еще не успели убрать. Ленты на бескозырках рассказывали: «Черноморский военно-морской флот», «Каспийская военная флотилия», «Тихоокеанский военно-морской флот». Лежали на земле граненые пластмассовые медальоны. В них, как я знал, находились кругляши бумаги с фамилиями владельцев, адреса их родных. Почтовые ящики смерти…
Я опоздал на проводы десятиклассников. С того места, где я находился, надо было перейти по мосту через реку. Как сейчас понимаю, мост был невелик, каких-нибудь шестьдесят метров, но почему-то он тогда казался мне бесконечным. Вода горной речки слепила. Хотелось кричать всем идущим навстречу: возьмите меня за руку, переведите на ту сторону. Но крик застревал в горле, и я в сотый раз отступал, не умея объяснить себе сути происходившего. Наконец, закрыв глаза, дошел примерно до половины моста. Крик ослика, тащившего арбу с овощами, заставил вздрогнуть. Открыл глаза, и все повторилось: рев потока воды буквально сшиб меня с ног, и я потерял сознание. Очнулся дома с высокой температурой. Мама сказала: «Малярия».
Адрес, по которому военный патруль принес меня домой, был записан в «Членском билете № 1». Среди фамилий участников группы «Капитан Нельсон» значилась и фамилия Дербишина-младшего — Толика. Можно представить себе лица солдат патруля и недоумение капитана милиции, на стол которому лег документ, подтверждающий наличие «подпольной организации» на территории Октябрьского района.
— Зачем вам это нужно? — спросил Дербишин, собрав нас всех у себя в кабинете.
— Чтобы помогать друг другу.
— Это правильно. Нашим бойцам нужны бутылки с горючей смесью. Не хватает пустых бутылок. Приносить будете к нам во двор. Ясно?
Лишь один раз Дербишин улыбнулся. На его вопрос: «Почему «Капитан Нельсон»?» — я ответил: «Он был бесстрашным капитаном». Дербишин устало поправил: «Адмиралом». На прощанье мы выторговали привилегию — ходить на стрельбище истребительного батальона. Стреляли неплохо — из трехлинейки, пистолета ТТ, нагана.
Нас объединило чувство коллективизма, необходимость как-то защищаться от хаоса и одиночества. Война сблизила нас, детей фронтовиков. С легкой руки Гали Болотовой капитан стал выше адмирала. Впрочем, военные уставы мы «подгоняли» к себе. Мы знали назубок слова воинской присяги, разбирались в боевом уставе пехоты, азах топографии.
Между тем канонада приближалась к городу. Осенью 1942 года танки Клейста достигли окраины Орджоникидзе. Ожесточенные бои шли подле селения Майрамдаг, возле Эльхотовских ворот, у входа в Саурское ущелье. Гитлеровцы намеревались захватить Военно-Грузинскую дорогу, по которой шло снабжение советских войск и жителей Грозного. Так что каждый ломоть хлеба, который мы ели, был оплачен кровью. Его давали по карточкам, 300 граммов на иждивенца. Наша группа к тем 300 граммам получала добавку. Происходило это таким образом: чуть свет мы отправлялись к оборонному госпиталю (почему он так назывался, не знаю до сих пор), возле Клубной горы разделялись, и каждый шел к своему окну.
Мое окно — на втором этаже, четвертое справа. Совсем недавно там был наш класс. Но уже в начале войны привезли раненых. На классной доске не успели стереть: «Анна унд Марта баден». Однажды обожженный летчик-истребитель закричал, чтобы детей в госпиталь не пускали. А мы шли с гостинцами: вареными початками кукурузы, огурцами, абрикосами. На крик прибежал комиссар госпиталя Грачик Карапетович Мадонян. Он забрал нас к себе в кабинет и предложил посмотреть на звезды — школьный телескоп стоял у него на столе. Комиссар забыл, что на дворе день. Наверное, он хотел нас утешить. Однако ходить в палаты временно запретил. Зря, конечно. Шла война, и ничего нельзя было от нас скрыть.