— Господи, неужели нельзя добыть какую-нибудь завалящую балалайку! Ребятишки, ну отняли бы у болдиновских…
Скажи это другой кто-нибудь, я бы слова мимо ушей пропустил. Но это сказала она.
Недавно я встретил ее случайно в Воронеже. Поздоровались, поговорили о новостях, вспомнили, кого знали. Она сказала:
— А я вас по телевизору видела. Шумлю своим: это же наш, орловский!
— А помнишь, — говорю, — балалайку? Нет, она не помнила.
…Тогда, весной мне вдруг страшно захотелось добыть для нее балалайку. Ну хоть из-под земли, хоть украсть, хоть в самом деле отнять у болдиновских. Я выбрал самый тернистый путь: решил сделать.
Опустим недельную муку необычной работы… Однажды вечером я пришел к хороводу, робко держа за спиной балалайку. Мое творение сработано было из старой фанеры, на струны пошли стальные жилки из проводов, лады на ручке были из медной проволоки. Краски, кроме как акварельной, я не нашел. А в общем все было, как надо. Да иначе и быть не могло — так много стараний и какого-то незнакомого прежде чувства вложил мальчишка в эту работу.
Сам я играть не умел и передал балалайку сидевшему на скамейке инвалиду-фронтовику. Тот оглядел «инструмент», побренчал для пробы, подтянул струны. И — чудо-юдо — балалайка моя заиграла. Заиграла!
Первой в круг с озорною частушкой вырвалась она. И пошла пляска под балалайку.
— Ты сделал?!
Я не успел опомниться, как она, разгоряченная пляской, схватила мою голову двумя руками и звучно при всех поцеловала. Это был щедрый, ни к чему не обязывающий поцелуй взрослого человека — награда мальчишке.
А мальчишке было пятнадцать. Мальчишка, не помня себя, выбрался из толпы и побежал к речке. Там он стоял, прислонившись горячей щекой к стволу ивы, и не понимал, что с ним происходит. Теперь-то ясно: у той самой ивы кончилось детство.
Детство… Оно все-таки было у нас, мальчишек военных лет. Оглядываясь назад, я вижу под хмурым небом этот светлый ручеек жизни — детство. И наклоняюсь к нему напиться.
И вот теперь найти друг друга
Война — жесточе нету слова.
Война — печальней нету слова.
Война — святее нету слова
В тоске и славе этих лет.
И на устах у нас иного
Еще не может быть и нет.
Эд. ПоляновскийСтолько лет спустя
Родных и любимых можно ждать годы и десятилетия, если уверен, что дождешься. Но иногда и десять минут, согласитесь, ждать непросто, если не знаешь — дождешься ли, не напрасно ли ожидание.
А каково быть в неведении и все-таки — ждать: год, десять лет, тридцать! Иногда вопреки житейскому и здравому смыслу, когда даже отдаленная надежда на встречу невероятна: не вернется человек, потому что, видимо… нет его среди нас, живых. И все-таки — ждать!
Это было давно. Это было так давно. Женщины носили подставные плечики, и в моде были высоко взбитые прически. А мужчины были далеко от них и слали им треугольники писем: «Жди меня».
Впрочем, давно ли? Ведь матери и сейчас еще ждут своих сыновей, жены — мужей, а дети — отцов. Не просто ждут — ищут. В январе 1942 года Совет Народных Комиссаров принял постановление «Об устройстве детей, оставшихся без родителей». На органы внутренних дел был возложен розыск детей, потерявших связи с родственниками. Сейчас эти дети, давно ставшие взрослыми, сами ищут своих родителей.
С тех пор, с января 1942 года, удалось найти около 400 тысяч потерявшихся. В Министерстве внутренних дел СССР посоветовали ехать в Ленинград: там дело поставлено, как нигде, результаты — исключительные, о ленинградском розыске легенды ходят…
Я ехал, ожидая увидеть целый институт. А оказалось, всего-то шесть женщин в двух комнатках. Я сразу их и назову: два старших инспектора — капитаны милиции Татьяна Алексеевна Щербакова и Валентина Андреевна Черных; инспекторы — старшие лейтенанты милиции Вера Алексеевна Мелехина, Мария Степановна Светличная, Галина Федоровна Суворова и младший лейтенант милиции Тамара Михайловна Мунцева. Возглавляет розыскное отделение паспортного отдела УВД майор милиции Алексей Васильевич Бережанский.
Это они, несколько человек всего, организуют и ведут огромную работу, в помощь себе подключили радио, телевидение, печать. Ленинградские газеты завели у себя постоянные рубрики: в «Вечерке» — «Наши субботние встречи», в «Смене» — «Из почты «Отзовитесь», в «Ленинградской правде» — «Кто откликнется?».
Кто откликнется?..
«Я, Бок (возможно, Боков или Бокин) Александр Андреевич, 1928 года рождения, разыскиваю кого-либо из родных. До войны наша семья проживала в Ленинграде в районе Средней Рогатки, точного адреса не помню — мать моя, ее звали Софья, погибла в результате бомбежки, отец, его звали Андрей, ушел на фронт, сведений о его судьбе не имею. Сам я в 1942 году был вывезен из осажденного Ленинграда…»
«Я, Васильева (ныне Вишнякова) Римма Васильевна, 1938 года рождения, вывезена из осажденного Ленинграда, ищу кого-либо из близких. Подлинное у меня только имя, а фамилию и отчество мне дали в детском доме, там определили и год рождения…»
Блокадное детство — представить это нельзя, это надо пережить. Тыловые врачи не могли определить возраст блокадных детей: пяти-шестилетняя девочка — как старушка, личико — как печеное яблоко, взгляд безумный, больной. Оцепеневшие от испуга и горя, эти дети едва касались ногами непрочной земли. Медицинские показатели были таковы, что даже трехлетним малышам врачи давали на год меньше. Этих детей отправляли из Ленинграда эшелонами.
Но как искать ныне родных, если, кроме имени, не осталось ничего от прошлого? Как?
Остались еще воспоминания. Иногда полувыцветшие, полуобморочные, словно видение, иногда ясные, чистые, как сегодняшний день.
«Я, Игнатьев Юрий, 1938–1939 года рождения, эвакуированный из Ленинграда в 1942 году. Помню, что жили в 2–3-этажном доме. Мать шила на машинке. Помню, как упала на меня с керосинки кастрюля с водой. Имею ожог на лице в области левого глаза и уха…»
«Я, Зайцев Ренат, 1933 года рождения, разыскиваю кого-либо из родных. Родился я где-то в селе под Ленинградом. Когда началась война, я находился в детском доме под Псковом. Помню, приходил ко мне то ли отец, то ли какой-то другой человек в форме солдата, принес мне оловянных солдатиков и сказал: «Сыночек, как кончится война, я обязательно возьму тебя домой». Прилагаю свою фотографию…»
Кто откликнется?
Трудно этим блокадным детям, давно уже выросшим. Особенно трудно тем, кто помнит родительскую ласку. Как слепому, бывшему зрячим и успевшему все увидеть и понять, что он потерял.
Еще труднее примириться с мыслью о потере — матери.
Поиски иногда ведутся годами, случается — безрезультатно. А бывает, как, например, у Валентины Андреевны Черных: за один удачный, а точнее, даже счастливый год взяла три «дела» по розыску и все закончила.
Вот одно из них, не самое трудное и не самое легкое, вполне рядовое.
Валентина Андреевна получила письмо от сверловщицы завода «Вулкан» Тамары Козуновой:
«Сегодня, 9 мая, в День Победы, я прочла в газете «Смена» рассказ о том, как Вы помогли найти Людмиле Чикиной отца по совсем небольшим данным. Во мне пробудилась надежда: а вдруг и у меня найдется кто-нибудь? Ведь я совсем одна, так плохо быть одной. По метрическим данным, я родилась в Ленинграде, родители: Козунов Михаил, мать — сведений нет. Однажды я уже пыталась разыскать родных, но я и фамилию-то свою точно не знаю, Козунова ли…»
Черных запросила все районные отделы ЗАГСа Ленинграда. Все 22 ЗАГСа ответили: «Записи о рождении за 1940 (41–42) г. р. на гр. Козунову Тамару не найдено». Валентина Андреевна запросила районы и сельсоветы области, ей отвечали Кириши, Луга, Ломоносов, Лодейное Поле, Киров, Подпорожье, Тосно, Кингисепп, Сланцы, Тихвин, Волосово, Бокситогорск, Волхов, Всеволжск… И так далее, и так далее. И отовсюду один ответ: не найдено, не найдено, не найдено. Иногда с неутешительными подробностями, например, поселковый Совет Стрельни ответил: «Проверено за семь лет. Книги записей о рождении с 1941 по 1943 гг. не сохранились».
Черных запрашивает всех вторично, потом в третий раз. Проверила архивы райвоенкоматов — об отце никаких следов. Запросила архивы детских домов в гороно и облоно, проверила сохранившиеся кое-где «книги движения» воспитанников в самих детдомах. С огромным трудом строила Тамарину жизнь. Биографию детства.
Не странно ли и не грустно ли, по долгу службы один человек узнает о другом все, а тот, другой, ничего о самом себе не знает. Тамара еще ничего о своей жизни не ведала, а Валентина Андреевна уже знала, что мама ее умерла а январе 1942 года, сама Тамара, восьмимесячная, сидела в это время возле нее, перебирала игрушки. Что отец ее — и не Михаил вовсе, а Алексей — осенью того же сорок второго погиб. Что какая-то старушка подобрала ее и отправила в приемник-распределитель.
Впрочем, я забежал вперед, следы Тамариных родителей, близких Валентина Андреевна не могла найти долго. Написала в Красный Крест: есть ли какие сведения по детской картотеке на Козунову Тамару, не обращался ли кто-то к ним или в органы милиции по розыску ее? Нет, никто не обращался.
Все это время Тамара звонила Валентине Андреевне: «Как, ничего пока?» И звонила вроде без особой надежды, но, услышав: «Нет. Пока нет», каждый раз чувствовала, что теряет землю под ногами. Даже в отпуск уехать Тамара боялась, как будто здесь, в Ленинграде, она была ближе к своему невозможному счастью.
Черных выписала в адресном бюро всех Козуновых в Ленинграде и области — 40 человек. Со всеми почти переговорила — ни у кого Тамара в войне не потерялась. «Скоро Ноябрьские праздники, — говорила старший инспектор всем Козуновым, — будете встречаться с родственниками, поспрашивайте».