й возраст зрелости. Сегодня на их плечах лежат главные заботы страны. И у них самих подрастают дети.
Юлия Александровна Посохина (теперь ее фамилия Тур) живет в новом многоэтажном районе Волгограда, там, где когда-то шли упорнейшие бои. Я пришел к ней специально, чтобы посмотреть на рисунки ее дочки, пятиклассницы Иры. К сожалению, дома почти ничего не оказалось («Взяли в школу, на выставку»). Мое внимание привлекла яркая акварель на стене. «Это так, по мотивам Гогена», — прокомментировала Ира.
Что ж, все правильно: другие времена, другие темы.
…Через несколько дней после того, как этот очерк был опубликован в газете, в редакцию пришло письмо от одного из его героев — Анатолия Павловича Гончарова. «Это невероятно, в это трудно поверить, — писал он. — Благодаря газете нашлись мои родственники. Лечу к ним в Харьков».
Конечно, у него и до этого январского дня была Родина — та, которая пишется с прописной буквы. Жил в Сталинграде, рос и учился в Дубовке, под Сталинградом, институт закончил в Новочеркасске, работал в Киргизии. «Мой адрес — Советский Союз» — эти слова сказаны про него, детдомовца Анатолия Гончарова. Только ничего не знал о земле, где появился на свет. Точнее, почти ничего. Еще в детдоме воспитательница предложила детям нарисовать те места, где они жили до войны, и Толя, движимый смутными воспоминаниями, изобразил украинские хаты на берегу реки. С тех пор и считалось: мальчишка деревенский.
Помнил, что отца звали Павлом, мать — Ульяной. И было у отца два брата — дядя Ваня и дядя Петя. Этим исчерпывались его знания о «малой» родине.
Я не поехал в Харьков на эту встречу: зачем мешать людям в радости! Поехал спустя две недели.
До позднего часа дверь в квартире Гончаровых оставалась нараспашку. Восьмидесятиквартирный дом, взбудораженный событием — «У Гончаровых племянник нашелся!», — высылал поквартирно делегации: посмотреть, перекинуться хоть парой слов. Приходили из соседних домов. В три часа ночи, когда все вроде бы утихло, приехал из-за города двоюродный брат Владимир — тоже Гончаров. Объятия, расспросы, поцелуи — все началось снова…
До этого дня их все еще разделяла война. Война, для множества людей давно перешедшая из жизни на страницы учебников, повестей, на киноэкраны, в камни памятников, в отблеск вечных огней… А тут словно разворошили затухший костер и снова высоко вскинулись языки пламени. Анатолий рассказал, как погибла в осажденном Сталинграде мать — вместе с младшим братишкой, годовалым Славкой, на руках.
Что ж, он знал, мчась сюда из Киргизии: придется трогать старые раны. Обретение родины, второе рождение проходило мучительно. За несколько дней нужно было заново переписать свою биографию, узнать, понять жизнь родителей, заглянуть глубже — в корень рода, привыкнуть к новым лицам — лицам родных.
Увидел впервые лицо отца — на фотографии (единственная сохранилась), снятой когда-то для Доски почета. Показался слишком молодым: «Думал, взрослее он — отец ведь».
Погиб Павел Гончаров в осажденном Сталинграде осенью 1942 года. Погиб, защищая в рядах народного ополчения родной завод.
О матери и вовсе узнал мало: фотоснимков нет, даже маленьких, паспортных. Родни по материнской линии — никакой. Говорят, была сирота. Веселая, певунья, небольшого роста, с легкими веснушками, приятная, милая. Работала с мужем. Когда детей стало трое — рассчиталась.
Еще немного рассказали бумаги в областном архиве загса, куда пришел Анатолий уточнить свой день рождения. До сих пор считал, что родился 16 сентября. В книге за 1936 год нашли запись: 5 июля у Гончарова Павла Ефимовича и Шулешко Ульяны Емельяновны родился сын Анатолий. В графе «специальность матери» стояло: «уборщица тракторного цеха ХТЗ». В Харькове проживает с 1931 года. Адрес: Северный поселок ХТЗ, барак № 55.
Вместе с дядьями пошли искать этот дом. Хотя Иван Ефимович и Петр Ефимович знали, что от барака ничего не осталось, Анатолию все равно не терпелось взглянуть на землю, по которой сделал он первые свои шаги.
Дорога шла мимо завода — того самого, Харьковского тракторного имени Серго Орджоникидзе.
— Видишь цех со стеклянной крышей, — показал за забор Петр Ефимович. — Это сборочный. На его месте стоял до войны цех, в котором работал твой отец.
Обойдя автобазу и стройплощадку какого-то нового корпуса, они вышли на склон огромного оврага, по дну которого тянулась железнодорожная ветка. И сразу из глубин детства возникла картина: вот он скатился по крутому склону вниз, а обратно не может подняться, оступается, съезжает, барахтается в сыпучем песке. И откуда-то сверху достает его крепкая отцовская рука.
Земля теперь была закрыта снегом, но в одном месте у камня ветер выдул его начисто. Анатолий взял рыжеватый комочек и растер в пальцах. Тонкий земляной ручеек пролился на снег…
Э. МаксимоваПесок Саласпилса
Галина Степановна Лемешонок не знала, где родилась, кто ее родители, и никто никогда не мог ей этого рассказать. Собственные ее воспоминания начинались лет с четырех. Несколько стертых, едва различимых черточек: дом в Риге, где она жила с чужими (это она знала) людьми, которых называла «бабушкой» и «дедушкой». Туда приходила девочка, она шила платья кукле. Бабушка говорила, что это Наташа — Галина сестра, кроме того, есть брат Боря. Еще черточка — запах источника в Кемери. Еще: куда-то плыли на пароходе, очень тошнило (боязнь воды осталась до сих пор).
Потом, переступив через временной провал, она могла уже рассказывать о своем детстве достаточно последовательно.
После Риги жили у пани Янины, родственницы бабушки, в Брвинове, под Варшавой. Когда Галя чуть подросла, ей сказали, что Наташу тоже взяли на воспитание и увезли из Риги, что родителей у сестер нет. Галя понимала, что она другого роду-племени — не немка, как бабушка. В польской школе мальчишки звали ее «Россия».
В 1950 году рижское семейство покатило дальше, во Францию, а русскую девочку Галю репатриировали в Советский Союз. На чемодане, с которым прибыла она в детский дом, была наклейка «Лемешонок Галина, 1940 г. р.» и что-то, связанное с Витебском. А что — не помнит. При выходе из детского дома ей вручили паспорт, где год рождения был уже почему-то 1938-й, место рождения — Польша, Брвинов, отчество — Степановна.
Дальше пошла обычная нормальная жизнь. Как у других. Техникум, университет, замужество, работа юрисконсультом на Минском тракторном заводе. Она пыталась обнаружить хоть какие-нибудь следы своего прошлого, узнать, откуда попала к чужим людям. Поехала в Польшу, в Брвинов, но пани Янины уже не застала — она умерла. Где, кого могла она теперь спросить о себе? Два раза ездила в Ригу. Всматривалась в лица прохожих, бродила до изнеможения по улицам, паркам, чтобы разбудить память. Напрасно. Ничего, кроме запаха источника, платьев для куклы и чувства качки, в ней не было.
Вернувшись домой в Минск, решила: не буду больше терзать и тешить себя несбыточным… А потом все-таки написала в Красный Крест. Закончила письмо безнадежно: «Понимаю, что просьба моя — найти сестру и брата — невыполнима». И, поколебавшись, добавила: «Почти…»
В Управлении розыска Красного Креста письмо зарегистрировали, завели карточку и послали запрос в МВД Латвии — куда ж еще!
Старший инспектор капитан Стефания Яновна Радзиня-Хорувимская занимается розыском уже лет пятнадцать.
— Главное в нашей работе, — говорит она, — уметь спрашивать. Нетрудно получить в ответ «да» или «нет». А вот как раз между ними может лежать пустяковая деталь, которая и есть ключ к разгадке.
Первое действие Стефании Яновны было машинально-привычным: из несгораемого шкафа она достала «монастырские» тетради. Этот клубок обстоятельств: война — ребенок — Витебская область — Рига — чужая семья — всегда начинали распутывать с тетрадей, которые когда-то передала милиции настоятельница рижского женского монастыря.
…Сразу после освобождения Риги в латвийской милиции было множество дел, связанных с розыском детей. Довольно большое число их обнаружили в чужих семьях. Работники милиции отметили необъяснимую закономерность: детей взяли из монастыря, почти всех — весной 1943 года. И тогда майор Прохоров, прихватив с собой для поддержки секретаря отдела Риту Новикову, отправился в монастырь.
Маргарита Ивановна Новикова, военная радистка, пережившая ленинградскую блокаду, до сих пор работает все там же — секретарем паспортного отдела. Осталась она такой же худенькой, нервно отзывчивой на чужое горе, и я отлично представляю себе, как сидела Рита перед прямой, властной старухой-настоятельницей — ей было под девяносто — и, широко открыв глаза, которые очень быстро влажнели, слушала рассказ о событиях, происходивших здесь в сорок третьем.
В семнадцати километрах от Риги находился концентрационный лагерь Саласпилс. В нем уничтожили сто тысяч человек, в том числе семь тысяч детей. Их свозили сюда в основном зимой 1943 года, когда фашисты провели карательную экспедицию в партизанских районах Белоруссии. У всех у них — и у годовалых, и у десятилетних — регулярно брали кровь. Пять ящиков с ампулами детской крови поставлял ежедневно армии лагерь.
К весне дети — те, что еще не погибли, — были так изнурены, что никакой реальной ценности для вермахта больше не представляли. Тем не менее только деньги и связи настоятельницы помогли вырвать из Саласпилса несколько сот малышей (детей до года фашисты так и не отдали — уничтожили всех).
Их привозили грузовиками: укладывали по пятьдесят на дно каждой машины и через полчаса сгружали во дворе монастыря. Весь город знал — сосед передавал соседу. И шли рижане — латыши, русские, поляки, немцы: поскорее разобрать детей. Дома кипели на керосинках и плитках баки с водой — эти страшные маленькие скелетики надо было прежде всего вымыть и обогреть. Через два-три месяца многих поставили на ноги. Потом одни попали в приюты, другие остались в семьях.
Но чьи это дети, откуда? У большинства болтались на шее бирки: имя, фамилия, возраст. Кто знает, настоящие ли имена значились на деревянных дощечках, — в лагере это были единственные игрушки, ими менялись, кидались, как мячиком. Тем не менее всех детей аккуратно переписали в тетради. Там были указаны и адреса тех, кому их передали. Кроме тетрадей, завели еще альбом с фотографиями. Листы его заполнили безымянные дети. Так и написано под фотографиями: неизвестный мальчик № 8–3 года, неизвестная девочка № 17–4 года. Люди приносили эти снимки спустя месяц-другой, когда у малышей появились щеки, опять детским стал взгляд. На такой фотографии мать уже могла бы узнать ребенка. Но под многими подпись — умерший. Умерший неизвестный. Они погибали и погибали, несмотря на уход.