— И он будет во всю стену? — шептала мать в темноте.
— Как ты захочешь…
— Весь белый?
— Белый… зеленый… синий… красный…
— Ты замечательный!.. Я хочу, чтобы справа был ящик для белья…
— Да-да, для белья…
— Большой, глубокий…
— Глубже не бывает…
— А что будет слева?
— Аптечка… а под ней — ящичек…
— А ниже?
— Ящичек… маленький такой.
— Я не хочу маленький! Хочу большой.
— Хорошо-хорошо, большой…
И из-за чего поругались Бог и Божья Матерь, думал я, засыпая, что он то на земле, то на небе? Уж не просила ли она у него буфет, а он не мог его ни купить, ни сам сделать? В таком случае мой отец лучше Бога. Они уже не ругаются, и он нас не бросит. Наверно, он пьяница, этот Бог. Пьет и дерется, как Йорде! Самое лучшее было бы, если бы, когда он поднимался с земли на небо, то застрял бы на лестнице, ведущей в небо, и никто бы его оттуда не вытаскивал. Скажу дедушке Георгию, чтобы он в него не верил. Но ведь он старенький, а старые люди должны верить. Ну, конечно же… Разве я не ношу ему каждый день еду? Пусть верит, покуда жив, что будет есть три раза в день.
Рубанок в руках отца свистел, шипел. С дерева спадала кожица за кожицей, и под конец показывалась розовая, как детское тельце, сердцевина. Довольный отец проводил рукой по гладкой поверхности и удовлетворенно кивал. В углу выстраивались доска за доской, большие и маленькие, тонкие и толстые, от них исходил сильный чистый запах. Отец размашистым жестом вытаскивал торчавший за ухом карандаш и проставлял номера. Порядок был известен ему одному.
На полу валялись только что состриженные тонкие, спиралевидные русые кудри дерева. Он зажимал похудевшую доску тисками и разглаживал ее шероховатости. Раздавался звук, похожий на визг. Опилки сыпались, как перхоть.
Грустно вздыхал в другом углу Георг Хениг, наблюдая за ним белыми глазами. Страдальческим взглядом следил он, как испуганное дерево содрогается в крепких руках моего отца. За стеной лаял Барон.
— Не пугай дерево, Марин! — Хениг укоризненно качал головой.
— Или будет слушаться, или…
— Дерево не виноват.
— Вот я ему покажу…
— Почему сердит на дерево?
— Ох!
— Понимал. Но так работать не добро. Дерево хочет знать, что станет. Садись, говори с дерево. Спрашивай, стари или нет, откуда… Если дерево не хочет — не станет буфет. Дерево разумно, мастер неразумии.
— Верно.
Однако, вопреки предсказаниям Георга Хенига, буфет не по дням, а по часам обретал материальную форму. Сначала туманная идея, потом чертежи, подсчеты, внимательные наблюдения, оценка сил, потом груда толстых досок, атака, и вот — буфет постепенно вырастал, рождался среди горы стружек, все еще безносый, плоскогрудый и безликий, соединение пустых четырехугольников, сродни висевшим по стенам формам скрипок, но гораздо более объемный и внушительный.
— Марин, дай научим тебе делать скрипку!
— Ах, дедушка Георгий!
— Есть рука, есть глаз! Выучит ремесло!
— Куда там.
— Сердце есть!
— Гм…
— Эх, мастер Марин!
Доползая до дивана, Георг Хениг взбирался на него, ложился спиной к нам и затихал. Я укутывал его одеялом. Рыжий за стенкой поносил Георга Хенига, жена вторила ему. Барон лаял.
Черные завитки падали на лоб моего огорченного отца. Желваки двигались под кожей. Пи! Пи! Пи! — пищали шляпки забиваемых гвоздей. «Так, и так, и так, ага, посмотрим!» — рычал он, отступал, приближался, упирался лбом в доски, заходил то справа, то слева, беспричинно смеялся, затихал, мрачнея, закрывал один глаз (второй горел!), закрывал горящий глаз и открывал другой (тот горел еще ярче!) Отец плюхался на стул, тер вспотевшие виски, откидывал голову назад и застывал так с откинутой головой, потом вскакивал и опять набрасывался на свое творение. «На! На! На! — И, уступая этим порывам, буфет покорно рос вверх, в ширину и глубину. — При чем тут разговор с деревом? Чепуха, мастер Георг!»
Тук! Тук! Тук!.. Отец наносил последние удары молотком по шляпкам уже забитых гвоздей, опять валился на стул и обхватывал голову ладонями.
— Для кого делал буфет, Марин? — спрашивал вдруг старик.
— Для нас… для моей жены. Я же тебе рассказывал.
— Ти жена не любить?
— Как не люблю, ведь она мне жена. Что ты говоришь!
— Но так работать — все равно не любить.
— А как ты хочешь, чтобы я работал?
— Слушай, научу тебе. Когда пришел клиент и сказал: «Сделай мне скрипка», что делает стари мастер?
— Делаешь скрипку.
— Ай-ай-ай! Все забивал! Не помнишь, когда с цар Виктор пришел за скрипка?
— Ну и?
— Первое — говорим с клиента. Какой человек? Весели? Добри? Молчит-грусти и? Умен? Не умен? Хотел за три дни инструмент? Спокойно? Любезен с мастер Хениг? Важен господин? Глаза какой? Если не говорил, то все спутал. Для весели человек сделает грустна скрипка. Для грустни — весела. Ти мне понимаешь? Когда скрипка как сестра, тогда играет добро. Широк тон, велики глас. Может грустни человек играть на весели инструмент? Не может. Сам скажи, ти музикант, может или нет?
— Не может, — соглашался отец.
— Потом с дерево говорим. Есть весело дерево, грустно, умно, спокойно, хитро, силно, тихо. Сколико человек, столико дерево. Скажешь ему, кому идет, куда. Он любит тебе, берегит тебе, служит добро. Добро дерево ждет много лет свой господин! Так, мастер Марин! Иначе не слушает, не дается, не хочет стать скрипка. Дерево выбирает человека, мастер выбирает дерево. Не бороться с ним, не бьется с ним. Оно не виноват. Работай с ум! Так я учил мастер Франта, мастер Ванда… Смеялся. Не верил! Злати руки, железно сердце! Понимаешь?
— Понимаю…
— Слушал, а не понимал. Эх, мастер Марин!
Георг Хениг шарил под верстаком, брал консервную банку, где хранил окурки, рылся в ней трясущейся рукой. Доставал один, с нескольких попыток зажигал его. Он был страстный курильщик, но денег на сигареты у него не было, и он собирал на улице окурки.
Я покупал ему чуть ли не ежедневно по две пачки «Бузлуджи», но он предпочитал окурки. Отец, ничего не говоря, выбрасывал консервную банку. Потом вынимал из кармана пачку и передавал Хенигу. Тот с виноватым видом брал сигарету, разминал, смачивал языком, и оба они с наслаждением пускали горькие струйки дыма.
Наступал вечер, и в углу появлялись синие тени. Я отчетливо видел, как они передвигаются, садятся то на пол, то на верстак, подпирают кулаком подбородок. Видел их и Георг Хениг, он садился на диван, уставившись на стену.
Отец мылся во дворе голый по пояс, фыркал, брызги летели во все стороны. Он наскоро переодевался, прощался и бежал в Музыкальный театр. Тени облегченно вздыхали.
Мы оставались в темном подвале вдвоем с Хенигом и не зажигали свет, чтобы не испугать их, чтобы они не исчезли! Я снимал свои круглые очки, чтобы лучше их разглядеть.
Они приближались к Георгу Хенигу, прикасались к нему и, отталкиваясь, легко, как синеватые шары, взмывали вверх и плавно опускались вниз. Обступали нас полукругом, потом усаживались, поджав ноги по-турецки.
Старик сгибался еще ниже, словно желая сократить расстояние между ними и собой. От волнения голова его и руки дрожали сильнее. Сумрак комнаты наполнялся неясным бормотанием.
Георг Хениг начинал разговор со своим отцом Иосифом, братом Антоном и женой Боженкой. Иногда кроме них являлась и тень его матери, которая умерла, когда он был маленьким, таким, как я. Старик что-то ласково шептал им, но что, я не понимал, потому что разговаривали они по-чешски.
— Что они тебе сейчас говорят? — шептал я, дергая его за рукав.
— Спрашивал, что за дите у мне, — отвечал он тоже шепотом. — Ти не бойся, они давно умер. Не делает плохо.
— Что ты им говоришь?
— Говорим, это цар Виктор, добри мальчик, учится, станет цар.
— А они что?
— Ти им нравится. Отец Иосиф тоже сказал: ти цар. Невелики еще, инфант, але подрастет — станет велики цар.
— А им больно?
— Уже нет. Ничего не ощущал. Всем добро, отец, мать, брат Антон, жена Боженка. Жена тебе узнала, но плачет, грустни.
— Почему?
— Не может на концерт прити, когда цар Виктор играет.
— Скажи ей, пусть не плачет, — шептал я, — не хочу быть скрипачом. Не буду концерты давать!
— Ай-ай! Не добро!
— Что делать, — разводил я руками, словно извиняясь. — Не хочу играть на скрипке!
— Но что делает тогда?
— Буду писателем, — самым серьезным образом убеждал я его. — Как Гектор Мало. Он написал книгу «Без семьи».
Старик брал мою руку в свою и, сжимая ее, беззвучно смеялся.
— Будет, кем хотит, но цар.
Чем ближе к ночи, тем огромнее становились тени. Они разгуливали по комнате, залезали в буфет, с удивлением ощупывая его, заползали под верстак, тихо шелестели стружками. Георг Хениг кряхтя поднимался и, прихрамывая и опираясь на палку, доходил до угла комнаты. Одна из теней тотчас подплывала к нему и прислонялась к стене.
Я щурил близорукие глаза, но почти не различал, где он, а где тень. Страх охватывал меня.
— Что они сейчас говорят?
— Спрашивал, когда я приду к ним. Отец Иосиф сердит, ругает мне. Очень медлит стари Хениг.
Я молчал, пытаясь найти доводы, чтобы убедить тени не заставлять его уходить к ним. Что я буду делать, когда его не станет? Зачем он им понадобился? Никто не мешает им каждый вечер приходить сюда. А может, я им мешаю…
— Дедушка Георгий, спроси, я им мешаю?
— Не мешает, они довольни тебе. Еще маленьки, видит, но не понимает. Инфант. Не беда.
— Скажи им, что ты не можешь прийти к ним, потому что буфет еще не готов. Сказал?
— Сказал… Спрашивает, зачем отец делает буфет.
— Скажи им, что так нужно: мы бедные, и у нас нет денег на буфет. Мама…
— Не бедни! Брат Антон сказал — отец музикант, должен музика делать, не буфет. Он сам играл валторн, виртуоз, музикант не беден, слушай мой брат, что сказал!