— Да-а-а. Состояние плохое. Очень плохое. Кто за тобой ухаживает?
— Мастер Марин.
— Кто он тебе? Родственник?
— Друг. Добри человек.
— Сколько получаешь пенсии?
— Осумнадцать лева…
— Слышите? — обратился врач к остальным. — Да он просто нищий! Его надо отправить в дом престарелых. Разве можно бросать человека на произвол судьбы?
Они соглашались, кивали головами и смотрели на Георга Хенига с сожалением — так смотрят на больное животное.
Отец тем временем пытался что-то сделать, ходил по учреждениям. В отделе жилищного строительства ему сказали, что уже принято решение о сносе дома, в котором Георг Хениг живет, и строительстве на этом месте нового. Но поселить старика где-нибудь временно нет возможности.
— Поймите, — говорил служащий отдела, — у него нет никаких документов, подтверждающих, что он имеет право на занимаемую жилую площадь. Мы не можем его никуда переселить… Тем более, что рядом в одной комнате проживает семья. Поставьте себя на их место. А старик, пока дом будет строиться, скорее всего…
— Как вы можете так относиться к человеку! — заявили в собесе. — Ему же просто не на что жить, ведь на восемнадцать левов в месяц не проживешь — представьте себе, что это ваш отец.
— Тогда хлопочите, чтобы ему пенсию увеличили!
— На каком основании? У него не наберется и пяти лет трудового стажа.
— Его ученики завоевывают первые места на международных конкурсах!
— Но при чем тут он?
— Я готов взять его на свое иждивение.
— В таком случае он должен вас усыновить.
— Усыновить? Так ведь у меня мать жива!
— Ну вот видите… Замкнутый круг.
Мы ходили из одного учреждения в другое, сидели, стояли в очередях к разным начальникам, но всюду лишь пожимали плечами: ничего не поделаешь, придется отправить в дом престарелых. Почему бы старику не жить в доме престарелых? Там ему будет хорошо! Наконец в собесе обещали не трогать его, если кто-то добровольно согласится давать ему 60 левов в месяц.
— Откуда я возьму столько денег? — сокрушался отец. — Банк ограбить, что ли?
— Иди к его ученикам, — робко предлагала мать. — Может, они дадут. Мы дадим двадцать, и они…
— К этим подлецам? Никогда! Эх…
Он знал все это — хоть и не подавал виду, что знает. Никого, кроме нас с отцом, не пускал в свой подвал. Запретил приходить даже теням. Сказал им, что из-за них может разрушиться дом, и они перестали являться. Бродил по комнате, перебирал инструменты и что-то бормотал. Или часами сидел неподвижно.
Но вот Георг Хениг достал дерево со Шпиндлеровой мельницы и дерево из Миттенвальда, снял тряпку с пластин и произнес:
— Сказал тебе: сделаю скрипку. Смотри внимательно. Может, и не научишься, но смотри. Скрипка для Бога.
— Дедушка Георгий делает скрипку, — взволнованно сообщил я родителям. — Представляете, скрипку для Бога!
— Представляю, — мрачно сказал отец. — Старик совсем отчаялся… Но пусть делает. Пусть хоть чем-то занимается.
— А как это, для Бога? Бог будет на ней играть?
— Сто раз тебе говорил, что Бога нет! — рассердился отец. — Ну, не понимаешь ты… Он хочет сказать, что сделает скрипку для того, кто играет как Бог.
— Для Васко Абаджиева? — наивно спросила мать.
— Ерунда! Между прочим, ты права, — обернулся он к ней. — Выхода нет. Придется идти к этим мерзавцам, просить у них денег.
Георг Хениг достал вырезанную из бумаги форму скрипки, но несколько увеличенную. Она была, должно быть, очень старая — края ее слиплись, и он осторожно отделял один от другого, чтобы не порвать бумагу. Положил ее на деревянную пластину со Шпиндлеровой мельницы и медленно очертил карандашом контуры. Долго разглядывал их в мутном свете, цедившемся сквозь окно. Потом неторопливо разорвал вырезку и велел мне выбросить клочки.
— Всё. Никому больше не нужен.
Целый день потратил, чтобы разложить инструменты на верстаке. Клал, отходил, смотрел, менял местами, чем-то недовольный. Наконец разложил в нужном ему порядке: в верхнем ряду — пять-шесть рубанков разной величины и формы. Объяснял мне, что одни нужны для вырезания, другие — для выдалбливания, третьи, слегка изогнутые, — для выработки внутренней стенки верхней деки. Ниже положил три ножика с тонкими острыми лезвиями. Затем цикли, острый плоский фуганок, разные пилы. Повторял названия инструментов, заставляя меня заучивать их: рубанок, ножовка, лобзик, фуганок, напильник.
Покончив с этим, дня три сидел на диване, гладил деревянные пластины, изредка тяжело вздыхал. Потирал ладонью лоб, переворачивал пластины, снова вздыхал.
— Что случилось? Не слушает мне. Оба очень стари. Не знаю, как объясню, куда пойдет.
— Скажи ему, что оно идет к Богу.
— Он не знает, кто такой Бог. И я не знал.
— Как ты не знаешь? Ты же столько раз мне говорил о нем! Ведь ты же мне рассказывал, что он большой-большой, что он всем нам отец, что он обо всех заботится, еду приносит…
— Сказал. Ти мальки, инфант. Так с дерево не говори. Не слушает, не дается…
— Попробуй! Возьми пилу и режь.
— Ай! Это не делай! Привикни к дереву, входи в него, думай, как он… Все скажет, станет друг…
— Так скажи!
— Как?
Мы умолкали, задумавшись. Я никак не мог его понять. Что, он мало скрипок сделал до сих пор? Со сколькими деревьями он разговаривал в своей жизни!
— Говори с ним, как с другими! Что ты им говорил?
— Говорил, куда пойдет, к какой человек. Сначала видит человек, говорит с ним, старается скрипку делать по его форма… Какой человек — такой скрипка! Не понимаешь?
— Понимаю — хочешь сказать, ты не видел Бога и не знаешь, какой он человек?
— Умни…
— Что ж ты не спросил Боженку? Или своего отца? Или брата? Разве они его не видели?
Старик жевал губами, хмурился, гладил дощечку и не отвечал…
— Так что?
— Сказали…
— Что ж ты тогда?
— Думаю, видели, но не увидели.
— Ты им не веришь?
— Я не говорил с ними про Бога, говорил, как било у нас, в Чехии.
— А как было?
— Люди весели… Мука нет. Собаки нет. В большой дом жили. Приходили гости из Виен, Германия, Москау. Уважали мастер. Делали большой стол, как твоя мила госпожа мать, пили пиво, вино… курил вот такая сигарета, — он раздвинул пальцы, — била большая гора возле наш дом. И вода, вода…
— Река?
— Река.
— Почему ты не остался там?
— Друзья пригласил. Сказал, в Болгарии мастер уважают, тут мастер нет, создай своя школа, имеешь ученики…
— Отчего же ты потом не уехал?
— Боженка больная била, деньги не било. Брат умер, отец, я на погребение не пришел. Только сидел тут, молился…
— Они на тебя сердятся?
— Не сердится. Знает, как било. Мольчи, не спрашивай.
Просил меня принести воды. Я выходил во двор, наливал воды в кувшин. Он жадно пил, ему все время хотелось пить. Курил окурок за окурком. Когда они кончались, шарил под диваном, находил пачку «Бузлуджи», закуривал. Дышал тяжело, прерывисто. По утрам кашлял долго — просто заходился в кашле. Я подавал ему чашку с водой, он, поперхнувшись, проливал ее, все лицо было мокрым.
— Надо бистро работать, — жаловался он, — времени нет! А дерево не слушается!
— Дай, — сказал я однажды, — я поговорю с деревом?
— Ти говорить с деревом?
— Дай попробую, может, что-нибудь получится.
Он лег, повернувшись ко мне спиной.
Мы оба долго молчали. Казалось, старик заснул. Дышал, во всяком случае, ровно. Голова у меня была совершенно пуста, и я уже проклинал себя за то, что решил поговорить с деревом. Я рассеянно гладил дощечку, как это делал он, подыскивая слова, но мысли мои разбегались. В уме вертелись только обрывки фраз с неправильным, как у Георга Хенига, порядком слов. От дерева под моими пальцами исходило тепло.
— Вот что… — начал я смущенно.
Дерево словно бы вздрогнуло.
— Вот что… — Я закрыл глаза, и слова стали произноситься уже сами собой. — Дедушка Георгий должен из тебя сделать скрипку! Все-таки должен — не спрашивай зачем. — Дерево, кажется, стало тверже. — Подожди. Сейчас объясню, — быстро продолжал я, — они давно его зовут к себе. Он не уходил к ним… потому что мы делали буфет. А теперь надо скрипку сделать! Он возьмет тебя с собой и отнесет Богу. Мы не знаем, какой он, дедушка Георгий уже не знает. Раньше знал, а сейчас думает… — Дерево как бы съежилось… — Подожди, подожди. Бог… Богу нужна скрипка. Дедушка Георгий никогда не будет делать скрипку для плохого человека. Вот Франтишек — может, Ванда — тоже, а он никогда. Ты поверь, что дедушка Георгий тебя уважает и не отдаст кому попало. Никому не отдаст, кроме Бога! Бог самый хороший на свете, он будет играть на тебе, пока не станет виртуозом. А виртуоз — это человек, который играет лучше всех. Когда виртуоз играет, зал полон, много цветов, все хлопают, некоторые даже плачут, не потому что им грустно, а потому что им нравится музыка. А там, где Бог, есть залы такие большие, каких здесь нет. Ангелы летают. Дедушка Георгий знает. Когда Бог будет играть, все ангелы будут слушать и хлопать крыльями. Там будет и его жена Боженка, брат Антон, отец Иосиф, наверно, и жена Бога тоже будет, ее зовут Матерь Божья. И их сын Иисус, он тоже там будет. Все ждут только тебя! Понимаешь, дерево? — Оно стало теплым в моих руках. — Столько людей вокруг, и все хорошие! Ни собаки, ни комиссий, в первом ряду сидит дедушка Георгий и слушает, как ты поешь! Когда Бог будет играть, он всегда будет там. Жалко, что я приду позже. Дедушка Георгий говорит, сначала я должен стать царем. Потом, когда я буду старым, он придет за мной, и я тебя послушаю. Вот увидишь, — горячо продолжал я, — тебе будет приятно, что Бог играет на тебе. На твоем месте я бы очень радовался. Я бы все отдал, чтобы быть на твоем месте! Подумай только: Бог берет тебя в руки, подкладывает подушечку под подбородок, покрывает платочком и начинает играть… Волосы у него, верно, длинные и черные, как у великих скрипачей… Я видел фотографию Паганини — у него именно такие волосы. Да, сначала гаммы и арпеджио, чтобы разыграться. Потом концерт Конюса. Я его тоже играл и очень бы хотел послушать, как он его сыграет. Прошу тебя, дерево, позволь дедушке Георгию сделать из тебя скрипку! Я буду хорошо учиться, исправлю плохие отметки, побыстрее постараюсь стать царем… и когда дедушка Георгий придет за мной, мы снова с тобой увидимся. И опять поговорим. Я скажу: видишь, как ты хорошо сделало, что послушалось меня? А если бы ты попало к Франтишеку или Ванде? Слышишь? Дерево!..