Меня немного покоробило от его слов. Но я не могла не согласиться, что Северов в чём-то прав. Мы неспешно двигались по тропинке к казарме и думали каждый о своём. Потом парень вдруг остановился и запрокинул лицо, всматриваясь зажмуренными глазами в затянутое тучами ночное небо.
– Оля, – проговорил он несчастным голосом, – Я бы хотел, чтобы всё было по-другому, правда. Чтобы не надо было выбирать, кому жить, а кому умереть. Знаешь, о чём я на самом деле мечтаю?
Он так и стоял: руки глубоко в карманах, на смуглое лицо неспешно падают капли дождя. Красивый.
– О чём? – спросила я неожиданно охрипшим от нежности голосом.
– Чтобы не было Корпуса, войны, Цезаря и Колеса Фортуны. Чтобы дети не изображали из себя взрослых, а взрослые не были стадом овец… Я бы хотел попасть на необитаемый остров, где нет никого, только ты и я.
Он вдруг перевёл на меня взгляд, а затем без слов подхватил на руки и, шагнув под сень одного из парковых деревьев, крепко прижал к стволу, выбивая из меня дыхание жалящим, горьким поцелуем. Отстранился, рвано дыша и прожигая меня тяжёлым чёрным взглядом, а затем зашептал, прижавшись лбом к моему лбу:
– Ты, я и много солнца, чтобы видеть, как розовеет твоя мраморная кожа под моими поцелуями. И ещё очень много ласкового моря, чтобы шум не заглушал музыку твоих вздохов.
– К-каких вздохов? – по-моему, я порозовела и без поцелуев, по-моему, от моих щёк можно было уже прямо сейчас зажигать свечи.
– Сладких, – Арсений тихонько рассмеялся. – Ты так сладко стонешь, когда я целую тебя вот здесь, – провёл пальцем от мочки уха до ключицы. – И здесь, – прикоснулся к уголку моего рта, прошёлся по нижней губе и легонько надавил, заставляя раскрыться.
– Да, вот так, – усмехнулся, когда я издала какой-то совершенно дикий и совершенно нетерпеливый звук, и втянул мою губу в свой рот, посасывая в томительном, мучительно медленном темпе, от которого всё скручивалось внутри в дрожащий узел.
– Не могу ничего с собой поделать. Просто не могу… Когда я увидел, как этот тип… – где-то в районе его груди зародился пугающий вибрирующий звук, – у меня в глазах потемнело. Я же… – вздох и ещё один тягучий, как карамель, поцелуй. – Я не могу тобой рисковать…
От его слов захотелось плакать и смеяться одновременно. И ещё целовать его, целовать, целовать бесконечно.
– Глупый, – я больше не сомневалась, – Разве же это риск? Я ведь…
Признаться в том, кто я есть на самом деле, мне помешала аварийная сирена, которая разрезала ночь пугающим воем, да сигнальные огни, раскрасившие дворец тревожными красно-синими пятнами.
– Началось, – констатировал Арсений. – Надо торопиться.
Спустя пятнадцать минут мне начало казаться, что я очутилась в центре гигантского муравейника. Вокруг всё деятельно бурлило, градус суеты и паники зашкаливал, охрана носилась с выпученными глазами, и, хотя сирена смолкла, тревожные огни по-прежнему освещали плачущее дождём небо.
– Сиди в спальне и даже носа на улицу не высовывай! – приказал мне Арсений перед тем, как убежать в центр, якобы для того, чтобы узнать о причине тревоги.
Я, если честно, и не собиралась. Не хватало, чтобы меня сейчас кто-нибудь узнал. Полагаю, именно сегодня цесаревну будут видеть в каждой достаточно бледной брюнетке. Хоть перекрашивайся, честное слово!
Часа в три ночи вдруг прекратился дождь, и на Кирс упала зловещая тишина. Я сидела на неудобном узком подоконнике и из-за прозрачной шторки наблюдала за тем, как хмурый Север выслушивает начальника ночной смены. Тот кипятился, махал руками и брызгал слюной.
После начала тревоги прошло всего два часа, но он поседел и постарел лет на пятнадцать. Мне очень-очень хотелось спасти этого незнакомого мне человека, но своя жизнь была дороже. Внутренний эгоист снова победил.
Я спрыгнула с подоконника, дошла до кровати и упала на неё, накрыв голову подушкой. Не знаю, кого Сашка назначил на роль виновного, но начальник смены, в лучшем случае, лишится работы и звания, а в худшем – головы.
К семи утра пятницы все, за исключением главы Фамилии, собрались в спальне, но сидели тихонечко, как мышки в научно-исследовательской лаборатории. Белые глупые пушистые мышки, дрожащие от страха. Гадающие, кто станет следующей жертвой страшного бога в белом халате.
На мою кровать кто-то опустился и осторожно дотронулся до моего плеча.
– Старуха, не спишь?
– Вот я на тебя Северу пожалуюсь, – проворчала я, снимая с головы подушку.
– Пожалуйся, – Зверь равнодушно поскрёб макушку, – Но сначала скажи, вы где пропадали полночи?
– Нигде, – я с деланным равнодушием поправила подушку, потянулась и отвернулась к окну, поджав под себя ноги.
– О… – протянул мальчишка и зачем-то добавил, сверля мой затылок любопытным глазом: – О-о-о-о!
– Не «О-о-о-о!», а слезь с чужой кровати, сопляк, а то я тебе по шее надаю, – проворчали за моей спиной, и я радостно оглянулась. – И это касается каждого!
Арсений Северов стоял на пороге спальни, и его мрачный взгляд не обещал Зверёнышу ничего хорошего.
– У меня была безумная ночь, перешедшая в сумасшедшее утро, и я предупреждаю…
– Да все уже давно всё поняли, – Зверь зевнул и перебрался на свою кровать. – Страсти какие!
Арсений упал на ближайшую к нему тумбочку, и та жалобно скрипнула под его весом, окинул уставшим взором спальню и пробормотал:
– Платформа через тридцать минут. Корпус переводят на чрезвычайное положение. Боюсь, это были наши последние каникулы.
Кто-то несдержанно вскрикнул, Берёза зажала рот рукой, а я тяжело вздохнула.
– Официально это ещё не объявили, – негромко проговорил Север, – но Колеса Фортуны с завтрашнего дня не будет. И вообще, – вздохнул, – если не случится чуда, жить нам осталось не очень долго.
Народ зашелестел возмущённо и испуганно.
– Да что случилось? – Ферзь опёрся двумя руками о спинку своей кровати. – С чего столько шуму? Неужели кто-то решился обокрасть Цезаря?
– Язык не распускай, – беззлобно бросил Север и выбил на наладоннике команду, очевидно, ту самую, которая позволяла «говорить без метафор». – По официальным данным, сегодня ночью пропала цесаревна.
– Да неужели! Быть этого не может! – проворчал Зверь, не сводя с меня задумчивого взгляда.
– А по неофициальным, – Арсений повысил голос, и мальчишка изобразил пантомиму, которая называлась «Мой рот на замке, ключ спрятан в кармане». – По неофициальным, цесаревна была похищена, как бы странно это ни звучало, дикой агентурой.
Кто-то охнул.
– И когда я говорю «дикая агентура», я цитирую одного несдержанного на язык начальника Службы безопасности.
– Мамочки… – раздалось откуда-то справа от меня. – Что ж теперь будет?
Северов потёр лицо руками и устало поднялся с тумбочки.
– А будет вот что. Сейчас вы все быстренько соберёте свои манатки, и пока их злодейство не передумало нас отпускать, ближайшей же платформой отправитесь в Корпус, – и пока я думала над тем, кого Север туманно обозвал злодейством, моего братца или его лучшего друга, парень продолжил: – Сёма за главного. Отчитаешься Светофору по синему коду.
Про синий код я слышала впервые, но благоразумно решила не задавать вопросов.
– Понял, – Сёма кивнул и записал что-то в наладоннике. – А ты сам что?
– А мы с моей командой останемся ненадолго. Дело есть. Оля, ты, конечно, со мной.
«С тобой», – мысленно улыбнулась я и отошла к окну, чтобы не мешаться под ногами, пока Фамилия экстренно собирается домой.
Домой.
Давно ли я стала считать Корпус самоубийц своим домом?
Восемь часов спустя я шла по узкому тротуару под руку с Арсением Северовым и умирала от волнения и страха.
– Ничего не бойся, – шепнул он и по-хозяйски опустил руку на моё бедро. – Всё идёт строго по плану. Готовься.
Прямо сейчас мы воплощали в жизнь не мой план, который, собственно, и планом назвать было бы неправильно. А так, по словам Берёзы, всего лишь идеей к размышлению.
– Нельзя так просто взять и прийти на королевский маскарад, как бы тебе этого ни хотелось, – поучал меня Зверь. Я не нашлась, что на это ответить, потому что фраза: «Почему нельзя, я же знаю пароль», – в данном случае не подходила.
– К делу надо подходить основательно, даже если на основательность у нас не хватает времени.
– Зверь намекает, что сначала надо подготовить пути к отступлению, – перевёл мне Ферзь, изучая план королевской резиденции, – Даже если эти пути уже были сто раз отработаны, – бросил укоризненный взгляд на мальчишку и вернулся к своим чертежам.
– Тебе понравится, – подмигнул мне Северов. – Это весело.
Но весело мне пока не было. В огромных, как у стрекозы, очках с ярко-зелёными линзами, в костюме взбесившейся бабочки, под цветастым зонтом я шла вдоль улицы Победителей. Неотрывно следя за парой, которая прогуливалась по тому же тротуару. Пара была удивительна тем, что в мужчине я, с ужасом для себя, опознала бывшего соратника бывшего тирана, полковника в отставке Гая Юлиановича Веселовского, известного любителя юных дев. Роль же юной девы талантливо играл Зверь, облачённый в светлый парик, игривый плащик и полусапожки на высоком красном каблучке. Полина Ивановна за такие пристрелила бы.
Бывший приближённый к трону павшего тирана смотрел на мальчишку благосклонным влюблённым взглядом и непрестанно оглаживал его пальчики в чудных замшевых перчаточках, лежавшие на сгибе мужской руки, то и дело наклонялся к уху и что-то шептал, похабненько при этом улыбаясь. Зверь же громко охал, испуганно округлял глаза и препротивнейше хихикал, что было прекрасно слышно, когда мы, наконец, почти поравнялись.
Северов галантно приподнял шляпу, а Зверь послал ему воздушный поцелуй.
– Маленькая кокетка, – полковник ревниво пожурил… хм… свою спутницу и одарил нас грозным взглядом. – С кем это вы там пытаетесь заигрывать прямо у меня под носом?
– О, нет-нет, мой дорогой! – Зверёныш нежно погладил медную пуговицу на большом полковничьем животе. – И не думала даже. Я просто увидела старшего братца, вам не стоит ревновать, милый. Хотите, я вас познакомлю? – сложил губки бантиком и моргнул приклеенными ресницами.