– Просто однажды, очень давно, я поступил глупо и подло по отношению к ней и к… ещё одному человеку. А она, моя добрая нянюшка, как выяснилось, совсем не умеет прощать. Я тебе о ней в другой раз расскажу, если ты не против. Сегодня, по-моему, ты хотела послушать о городах-призраках.
– О Призрачных городах, – исправила я.
– Не-а, это ваше слово. Дикие называют их городами-призраками, потому что то, что от них осталось – это лишь призрак былого величия. Говорят, там жили дети старых богов, тех, кого вы нарекли Запрещёнными, а до этого звали Новыми, а ещё раньше, давно, когда о Яхоне никто и знать не знал, они были Единственными. Единственно правильными, теми, кто создал жизнь на этой планете.
В городах-призраках жили их дети. Только тогда эти города ещё не стали призраками, они были самыми красивыми поселениями из белого, как снег, камня. Такими прекрасными, что ты даже представить себе не можешь. Все современные города – лишь жалкая тень, бездарная пародия на величие древних. Нынешние архитекторы и в подмётки не годятся старым мастерам. Оно и понятно, говорят, что города-призраки строили сами боги.
Я опустила веки, с улыбкой на губах вслушиваясь в неторопливый рассказ, представляя себе историю в картинках. Арсений действительно умел рассказывать.
– И было их числом двенадцать, – убаюкивал он плавностью своей размеренной речи, – по одному городу на каждого бога, по одному храму, в котором неустанно возносились молитвы. Что-то есть волшебное в числе двенадцать, правда? Двенадцать богов, двенадцать месяцев в году, в сутках два раза по двенадцать… двенадцать игроков на хоккейной площадке, двенадцать членов в баскетбольной команде…
– Ты отвлекаешься, – сонно заметила я.
– Я просто проверял, не спишь ли ты, – рассмеялся Северов, продолжая играть с моей ладонью и пальцами. – Шли годы, а может столетия, кто знает… Но дети богов забыли о молитвах, обратив свои взоры в иную сторону. В чудо больше никто не верил, а богов перестали считать богами. «Они всего лишь наши предки, – вещали с кафедр бывшие священники. – Жестокие предки, спустившиеся на землю со звёзд и утаившие от нас секрет бессмертия».
– Это ты так тонко намекаешь на то, что жизнь на нашу планету пришла из космоса? – уже фактически сквозь сон уточнила я.
– Это я так тонко намекаю на то, что тебе полагается лежать тихонько и, будучи послушной девочкой, внимательно слушать, а не отвлекать рассказчика разными вопросами. Рассказчик в гневе страшен.
Я хихикнула.
– И ещё у него слишком богатое воображение, – в голосе Арсения послышались мечтательные нотки. – И он вместо того, чтобы думать об истории, думает о разных неприличных способах наказания за невнимательность.
– Тогда я молчу, а ты не отвлекайся, – хмыкнув, посоветовала я.
– Легко тебе говорить, не отвлекайся, – проворчал Северов и, отпустив мою руку, погладил ухо, – просто слушай… Итак, дети богов решили всё взять в свои руки. Они отказались от прежних верований и превратили храмы в университеты, где пытались отыскать путь к бессмертию. Сначала они просто играли с кровью, потом стали проводить опыты над животными, но не прошло и ста лет, как место подопытных кроликов заменили людьми. И поначалу это были преступники, приговорённые к смерти, затем бродяги, затем нищие… В конце концов, история, сделав круг, замкнулась. И теперь кровавые жертвы приносились не в храмах, а в университетах. Один раз в год каждый из великих городов должен был отправить в центральный университет по двенадцать юношей и девушек. Что делали там с этими людьми, никто не знает, потому что тот, за кем закрылись университетские ворота, назад уже не возвращался никогда. Боги отвернулись от своих детей… И знаешь, что случилось потом?
– Они все умерли? – едва ворочая языком от усталости, предположила я.
– Не все, но большинство из них, – исправил меня Арсений и, кажется, поцеловал. Впрочем, в последнем я уже не была так уверена, потому что его плавный рассказ тесно переплёлся с волною накатившегося на меня сна, и я утратила связь с реальностью.
– За гордыню ли. Или за то, что они слишком близко подобрались к разгадке, – продолжал мой персональный сказочник, – но боги покарали своих нерадивых детей. Однажды Океан поднял свои воды высоко-высоко, закрывая небо и солнце, и накрыл непокорные города тяжёлой губительной волной, разрушив всё, что было построено. Стерев с лица земли даже упоминание о детях богов… Устала, сонная птичка? Совсем спишь уже… Спи. Я расскажу тебе о том, что стало с теми, кто выжил, завтра.
Мне хотелось возмутиться, сказать, что я и не думала спать, что я очень внимательно слушаю. Но веки отказывались подниматься, а язык разучился говорить. В какой-то момент я, наверное, всё-таки провалилась в сон окончательно, поэтому не могу сказать точно, что из услышанного мною было произнесено Северовым на самом деле, а что додумало моё подсознание.
– Отдыхай, моя хорошая, – крепко сжимая мою ладонь в своей, нашёптывал мне то ли реальный Арсений, то ли Арсений из моего сна. – У меня в запасе ещё очень много историй для тебя. Я научился рассказывать их давным-давно, в прошлой жизни, когда ещё верил в то, что все сказки обязательно заканчиваются хорошо. Тогда я тоже дружил с одной птичкой, она спала в этой же кровати, вот только росту в ней было чуть больше метра… Если попросишь, я обязательно расскажу тебе о ней и о том, как весело мы проводили время вместе…
По-моему, он шептал что-то ещё. Что-то безумное и мало похожее на правду, а затем, когда откуда-то издалека долетел писк наладонника, поднялся, тихонько скрипнув кроватью, коснулся губами уголка моих губ и оставил меня наедине с моими странными снами.
Мне снилось жёлтое, как солнце, поле одуванчиков. Синее-синее небо над головой дышало зноем и поздней весной. Жужжали шмели. Пахло тёплой землёй и травяным соком. А посреди поля, над колышущимся жёлтым морем возвышалась тёмная голова, покрытая белой в голубой цветочек панамкой. Девочка плела венок, её прелестный, в комплект к шапочке, сарафанчик был измазан зелёным соком и одуванчиковым молоком, но её это не волновало ни капли, она тихонько напевала:
– В поле мы нашли ромашку,
Василёк, гвоздику, кашку,
Колокольчик, мак, вьюнок…
Начинай плести венок!
– Эй, малявка! – раздалось за спиной, и девочка оглянулась на спешащего к ней мальчишку. – Я что, нанимался за тобой бегать?
Мальчишка хмурил тёмные брови и недовольно поджимал губы. Он был значительно старше и выше на целых три головы, поэтому девочка запрокинула голову, преданно заглядывая в его недовольное лицо.
– Я же говорил, чтобы ты не смела сюда ходить. Чем тебе на полигоне не играется? – сердито спросил он.
– Там нет цветочков, – ответила маленькая мастерица и протянула мальчику свой довольно корявый, надо признать, веночек. – Смотри, что я для тебя сделала.
– Он уродский, – не собираясь щадить нежных девичьих чувств, заявил паренёк и с раздражением воскликнул: – Эй! Только не реви!
– Неправда, он красивы-ы-ый, – несчастно разевая рот, заплакала малышка. – Скажи, что красивый.
Мальчуган вздохнул и присел на корточки перед плачущей девчушкой:
– Ладно, красивый.
– Ты наврал?
– Наврал, – покорно согласился он и склонил голову, чтобы малышка могла возложить своё произведение искусства ему на макушку.
– Врать нехорошо.
– Я знаю… Где ты так измазалась вся? Мне старая ведьма голову оторвёт, – он достал из кармана не самый свежий носовой платок и попытался оттереть цветочный сок и пыльцу хотя бы от личика малышки.
– Ты красивый, – сообщила она, стоически терпя его не самые нежные прикосновения.
– Ты уже говорила… И платье всё измазала… Кто его стирать будет, как ты думаешь?
– Я вырасту и женюсь на тебе.
– Это я женюсь, а ты замуж выйдешь.
– Правда?
– Нет, – мальчишка поднялся и дёрнул девочку за руку, поднимая и её тоже. – Пойдём домой, растрёпа.
– Я не растрёпа.
– Растрёпа-растрёпа! – рассмеялся мальчик. – Мой персональный маленький растрёпанный воробей. Иди сюда.
Без какого-либо труда он забросил её себе за спину и, улыбаясь звонкому смеху, побежал по полю в сторону леса.
Это был самый замечательный сон из всех, которые мне когда-либо приходилось видеть. Тёплый и сладкий, как мёд. Так что, нечего и удивляться, что проснулась я глубоко за полдень. Назевалась вволю, наслаждаясь приятной, ленивой ломотой во всём теле, а потом всё-таки выбралась из-под одеяла и нехотя вышла из комнаты, раздумывая сразу над несколькими насущными проблемами: где раздобыть еды – есть хотелось зверски – и с чего начать беседу с Лёшкой.
Стараясь оттянуть неизбежно неприятный разговор, я посетила комнату раздумий, долго плескала в лицо холодной водой в общей умывальне, и только после этого направилась к себе.
Позже я много раз упрекала себя, кляла за медлительность и задавалась вопросом, сложилось ли бы всё иначе, не медли я тогда. Случилось бы то, что случилось, не останься я тем утром у Севера? Арсений требовал, чтобы я прекращала рефлексировать и не искала своей вины там, где её нет, но я искала. И, что самое печальное, находила.
Впрочем, обо всём по порядку. Тот человек, который придумал выражение «улыбка сползла с лица», несомненно, был гением. То, что улыбка именно сползает, а не уходит, не сбегает и не даёт стрекача, я поняла в тот момент, когда толкнула дверь в нашу с Лёшкой комнату. Ну или, наверное, правильнее будет сказать, в помещение, которое ею когда-то было.
Несколько лет назад, когда Сашке пришла в голову гениальная идея, на свет родился проект «Стоп нищета». Он возил меня на окраины Кирса, чтобы сделать картинку, как он это называл «Цезарь и цесаревна протягивают руку помощи». Нищие жили в жутких условиях. Я, откровенно говоря, вообще не представляла, как так можно жить. В тот момент мне казалось, что смерть – прекрасная альтернатива такому существованию. Всюду была грязь, обрывки одежды, какие-то лоскуты, помои… и запах. Ни с чем не сравнимый, невыносимый до рези в глазах. Аромат немытых тел и аммиака.