Зверь закатил глаза и громко вздохнул:
– Ну, ты как маленькая, честное слово! Тебе кто сказал такую чушь?
– Евангелина… – прошептала я.
Мальчишка кивнул с довольным видом:
– Ну, и конечно, ты сразу же поверила этой милой женщине.
– Я…
– Глупость и наивность – это то удовольствие, за которое в нашем мире платят жизнью! – и уже другим голосом, честное слово, не понимаю, как ему это удается: – Я, например, люблю ромашки, они нежные. А вам какие цветы больше нравятся?
– Одуванчики…
– Фи! Как неромантично…
Снова быстрая манипуляция с наладонником, и деловым тоном:
– Ладно, значит, с этим пунктом разобрались. Чем тебя здесь опаивают, ты не знаешь. Симптомы?
Я вспомнила о своих бессонных ночах и почувствовала, как заливаюсь краской.
– Ага… Судя по тому, что ты расцвела, как маков цвет, какие-то симптомы всё-таки есть. Ну?
– У меня аллергия странная появилась, вот здесь, – я оттянула бархотку, чтобы продемонстрировать Зверю своё красное пятно. – И эта штука не снимается, если ты не догадался.
– Догадался. Ещё что-то?
– Сны. Эротические. Каждую ночь. Только не смейся, пожалуйста.
– Похоже, что мне смешно? – после моих слов о снах Зверь ощутимо погрустнел и добавил: – Мы в ужасном положении, Ёлка.
Порадовало меня только одно: употребление местоимения первого лица множественного числа. Я-то думала, что одна сижу в этом интересном месте, но вдруг выяснилось, что бросать меня здесь не собираются. У счастья, оказывается, бывают совершенно неожиданные оттенки.
До беседки у зеркального пруда мы дошли довольно быстро, сделав паузу в работе глушилки, а уже здесь Зверёныш упал на скамейку и прикрыл глаза ладонью:
– Устал я, Старуха, хоть вой… – пожаловался он. – И есть хочется…
– Тут хорошо кормят. Обед, кстати, минут через сорок.
– Издеваешься? Чтоб я стал есть что-то в этом гадюшнике? Сам не буду, и тебе не советую. И вообще, бросай тянуть в рот всякую гадость, это может плохо кончиться.
– Зверёныш, всё совсем плохо? – спросила я, присаживаясь рядом с ним. – Вы как меня нашли, и что это за место вообще? А Север… он в порядке? Он тут, злится? Ты злишься? Прости меня, пожалуйста! Наверное, надо было сразу рас сказать…
– Не злится. И я не злюсь… Ёлка, серьёзно, ты на самом деле думала, что мы не знали, кто ты такая?
Мне вспомнились слова Цезаря, и я испугалась. Да, только на миг, но всё-таки…
– Вы знали? Все?
– Я, Берёза, Соратник… Соратник-то раньше всех и догадался… Ну, если не считать Севера. Тот, по-моему, знал всегда, но среди нас дураков нет, чтобы сейчас задавать ему вопросы о тебе, когда у него так крышу рвёт… Но я тебе ничего не говорил, если что. Сами разбирайтесь, когда мы вытащим тебя из этой тюрьмы… Кстати, я так понимаю, ты пребываешь в счастливом неведении насчет того, где очутилась?
– Я бы счастливым его не называла…
– Поражаюсь тебе, Ёлка! Тебя в зоопарк надо поместить, в секцию «Вымирающий вид». Гвоздь Бога – это же известный зомбицентр для благородных девиц.
– Что?
Зверёныш невесело рассмеялся, а потом я поняла, что пролетели очередные три минуты, потому что мальчишка заговорил голосом Таечки:
– Однажды мне подарили целую корзину роз, я поставила их у своей кровати, и мне всю ночь снились реки крови. Всё-таки в этом сладком аромате есть что-то от смертельного тлена, правда?
Затем снова активировал глушилку и пояснил:
– Здесь девиц учат, как доставить удовольствие мужу. Девиц, Ёлка, понимаешь? Без помощи Мастеров Ти. А тем, кто доставлять удовольствие не желает, промывают мозги при помощи медикаментов. До конца покорной ты, может, и не станешь… Но выполнять все приказы будущего мужа точно будешь… И у меня только один вопрос: почему тебя до сих пор волнует, злится ли на тебя Север.
– То есть?
– На самом деле, о том, где тебя держат, мы узнали только три дня назад. Спасибо одному доброму человеку. Скажу сразу, я был против того, чтобы тебя вытаскивать. Даже несмотря на наше правило не бросать своих. Видишь ли, ни в ком из нас, кроме Севера, само собой, не было стопроцентной уверенности, что ты всё ещё наша. Скажи, старуха, ты всё ещё с нами?
– А с кем я, по-твоему, должна быть?
Не то чтобы я не подозревала, в какой направленности работают мысли мальчишки, но всё-таки хотела, чтобы он произнёс это вслух.
– Лично я делал ставки на то, что ты уже вовсю оглаживаешь портрет Цезаря и мечтаешь о том, в какой позе раздвинешь перед ним ноги… Прости за грубость, но я привык называть вещи своими именами. И знаешь что?
– Что? – прохрипела я.
– Наличие эротических снов – это новость не из приятных… Так что…
Он раздражённо поморщился, явно думая о том, что зря он ввязался в эту авантюру, что мне уже нельзя верить. А я смущённо отвела глаза и прошептала:
– Знаешь, в чём-то ты прав. Я понимаю. Но только мне снится не кто-то там, а Северов. Каждую ночь.
Зверёныш едва не свалился со скамейки от удивления, а я досадливо поморщилась и продолжила:
– И если ты у меня сейчас начнешь спрашивать о подробностях, то я тебя ударю. Очень сильно.
Мальчишка поёрзал на скамье и вдруг рассмеялся:
– Ну, ты даёшь!..
– Не вижу ничего смешного. Я уже месяц почти не сплю.
– Прости, просто это… Это же… А мы тебе уже мозгоправа думали искать, хотя после Гвоздя Бога никакой мозгоправ не поможет, конечно… – рассуждал он вслух, а затем замолчал, споткнувшись о какую-то мысль, и пробормотал: – Я ничего не понимаю, как тебе это удалось… Но слушай, это же всё меняет!
Целый месяц я сидела в Гвозде Бога, полностью отрезанная от мира. Каждое утро я просыпалась, умывалась и шла завтракать, мечтая о том, что этот день внесёт какие-то изменения в мою жизнь.
Целый месяц я и слова не слышала о том, что происходит за стенами замка. Я не знала, где мои друзья, ничего не слышала о войне, а единственным средством связи, которым мне разрешалось пользоваться, был огромный визор в кабинете тонар Евангелины. Каждый вечер после ужина у нас был обязательный сеанс связи со дворцом.
И я всегда ждала его с замиранием сердца. Из-за Тоськи.
Цезарь сдержал своё слово – я действительно увидела свою сестру в Гвозде Бога. Наше счастье длилось чуть менее суток, потому что Госпоже Метелице хватило первых десяти минут нашей встречи, по истечении которых она удручённо покачала белоснежной головой и произнесла:
– Всё очень и очень серьёзно. Боюсь, нам с этим придётся что-то делать.
Утром следующего дня Тоську вернули в Башню Одиночества.
– Это всё для твоего же блага, – произнёс Цезарь во время нашего ежевечернего разговора, а я ничего не ответила.
– Я тоже люблю её, Оленька, но она не вписывается в картину нашего будущего.
Я только зло усмехнулась, услышав его слова о любви, но не раскрыла рта.
– Лялечка, скажи хоть что-нибудь! – взмолился Цезарь, когда наш «разговор» отсчитал уже десять минут, а я всё ещё не произнесла ни звука.
– Заставь меня, – предложила я и поправила бархотку на шее.
Лицо мужчины по ту сторону экрана исказила болезненная гримаса.
– Я не хотел, чтобы так получилось, – произнёс он. – Всё должно было быть по-другому… Когда мы поженимся, когда ты привыкнешь к своему новому статусу, а я смогу доверять тебе полностью, тогда я расскажу тебе обо всём, и ты поймешь, ради чего я затеял всё это.
Я демонстративно громко зевнула, и не подумав прикрыть рот ладонью, и посмотрела на часы.
На всех остальных наших свиданиях, к большому неудовольствию Евангелины, присутствовала Тоська.
– Я искренне не понимаю, как вы собираетесь избавить её от пагубной привычки, если сами же ей и потакаете, – тонар Евангелина при всём прочем обладала ещё и раздражающей привычкой говорить обо мне в третьем лице, якобы не замечая моего досадного присутствия. – Уж вы определитесь, наконец, чего вы хотите. Мой долг лишь напомнить: домашний любимец подобного рода, – кивок в сторону Тоськи, – довольно проблематичное удовольствие, отнимающее уйму времени и не приносящее отдачи.
Я закрыла глаза и мысленно напомнила себе, что уже совсем скоро я уеду отсюда навсегда, жаль только не смогу удушить перед отъездом эту ледяную стерву.
– Саш, – я пересилила себя и впервые после попытки изнасиловать меня в фобе обратилась к Цезарю по имени, – раз уж мы заговорили о том, как ты мне потакаешь…
Он нетерпеливо подался вперёд, обжигая меня надеждой, плещущейся в его взгляде:
– Что ты хочешь, Осенька моя?
«Больше всего на свете я хочу, чтобы ты умер», – хочется произнести мне. – Хочу, чтобы ты корчился, умирая. Чтобы знал о том, как я тебя ненавижу. Чтобы вспомнил лицо каждого человека, который умер по твоей вине».
– Тонар Евангелина на прошлой неделе упоминала о подводных городах… – произнесла я, отметая гневные мысли, надеясь, что мой голос звучит достаточно ровно и не выдаёт моего истинного настроения. – А также о том, что один из них тут есть неподалеку…
– Нет, – Цезарь не позволил мне закончить. – Тебе запрещено покидать пределы замка.
Я громко вздохнула и пробормотала сквозь зубы, обращаясь к себе, но надеясь, что буду услышана всеми:
– И зачем спрашивала? Знала ведь, что он ответит…
А ещё знала, как он помрачнеет после этой реплики, как закусит нервно губу, до крови, как взъерошит волосы и растерянно посмотрит по сторонам, словно в поисках помощи. Почему когда-то все эти жесты казались мне такими трогательными, почему я раньше всегда таяла, когда он становился таким?
– Теперь ты будешь обижаться на меня из-за того, что я беспокоюсь о твоей безопасности, – наконец произнёс он раздражённо. – Ты просто ищешь повод, чтобы…
– Не думаю, что мне нужен ещё один повод, – перебила я. – Их и так у меня предостаточно.
– Это уже становится невыносимым! – воскликнул Цезарь, пугая Тоську.
– А я говорила, – немедленно встряла Евангелина, – Не единожды намекала на интенсивную атаку…