– Генерала сложно будет обдурить, – заметил Палач.
– Нет ничего невозможного, особенно, если в деле замешана одна чересчур сентиментальная женщина, которая вертит бесстрашным главой гарнизона, как хочет… Он прилетал, кстати, буквально вчера.
Вот тут я удивлённо приподняла брови. Прилетал? Разве мы с Севером не убили его той ночью во дворце? Или это другой генерал, сколько их здесь вообще? И почему им всем что-то нужно от скромной и несчастной меня?
– Что хотел?
– Всё то же. Просто посмотреть.
– Ничего нового… Слушай, – Палачинский неожиданно присел на корточки перед нашим укрытием, так близко, что я смогла рассмотреть красную жилку, которая лопнула в его левом глазу, задумчиво поскрёб пальцем по куску обшивки, под которым мы прятались, и спросил:
– А как Ольга здесь вообще очутилась?
– М?
– Я говорю, что ты же её у Евки оставил, так? А вот эта вот вещица точно не является частью фоба. Ни мобильного, ни платформенного, ни сверхскоростного улучшенного. И если я ещё не выжил из ума, то я бы сказал, что это кусок обшивки межпланетного шлюпа.
Мы со Зверёнышем стали дышать через раз, опасаясь, что эти двое сейчас приподнимут крышу нашего укрытия и обнаружат двух спрятавшихся перепуганных мышек.
– Да ну… – Цезарь недоверчиво хмыкнул. – Откуда у Евангелины шлюп? Ей даже саркофаг собственный запретили иметь, а хранителя выдают только по предварительной письменной заявке и в случае действительных проблем со здоровьем.
– Вот и не мешало бы спросить у неё, что она скажет по этому поводу.
Как-то вдруг мне даже стало жалко Госпожу Метелицу. Она, само собой, змея гремучая, но с другой стороны, я знаю, как Палач проводит допросы. А уж Цезарь-то… До сих пор перед глазами картина допроса несчастного Клифа.
– Давай со мной, – Палачинский махнул рукой в сторону фоба, на котором прилетел, – моя машина без брони, лёгкая, быстрее доберёмся. А эти тут пускай всё зачистят. Я, конечно, не представляю, откуда здесь взялся шлюп, но я же не конченный псих, чтобы позволить местным найти его обломки.
– Твой пилот разве не местный?
– Свиридов с ним разберётся. Давай, чего время зря терять?
Палач подозвал к себе начальника службы охраны Цезаря и, пошептавшись с ним с полминуты, скрылся в фобе, стоявшем вне поля нашего зрения. Ещё пару минут спустя мы увидели, как над нами, блестя зеркальным боком, неспешно набирает скорость машина Палачинского.
– Ужас какой-то, – наконец шепнул Зверь.
– А? – на секунду мне показалось, что мальчишка понял суть разговора, но только на секунду, потому что приятель поспешил меня разочаровать: – Я себя иностранцем чувствую. Вроде и на понятном языке говорят, но ничего не понятно…
– Тебе хорошо, – с какой-то болезненной осторожностью я прислушалась к тому, как мысли укладываются в моей голове. – Я, к примеру, себя чувствую инопланетянской, как ты говоришь, принцессой. И это, скажу тебе честно, не самое приятное в мире чувство.
– Привыкай, – приятель перевернулся на спину, руками и ногами упёрся в нашу крышу и попытался сдвинуть её с места, натужно прохрипев:
– По ходу, ты она и есть.
– Иди к чёрту, Зверёныш, – беззлобно огрызнулась я, а в следующий момент кусок обшивки, закрывающий нас от всего мира, взлетел на воздух.
Мы не сразу поняли, что произошло, а когда поняли, что-то предпринимать было уже поздно. Да и что вообще можно предпринять, когда ты смотришь в дуло наведённого на тебя оружия.
– Ух-ты, – выдохнул тот, кого, по словам Палача, должен был убрать Свиридов. – Вот это находка!
Мужчина довольно ухмыльнулся и, не выпуская нас из-под прицела, медленно вытер о штанину левую руку, оставив на бежевой ткани размазанный кровавый отпечаток.
– Ну, что смотрите? Дуйте наверх, партизаны.
Отступил на шаг, следя за тем, как мы, стараясь не делать резких движений, выбираемся из расщелины. Нахмурился, когда я вскрикнула от боли, стукнувшись спиной об один из выступающих камней, и непреклонным голосом велел:
– Ну-ка, повернись! – и ружьём нетерпеливо двинул, мол, пошевеливайся, давай.
– Не могу отказать, когда так вежливо просят, – проворчала я, демонстрируя нашему захватчику свои тылы. Не знаю, какой реакции я ожидала. Может быть, сочувствия. Или брезгливого любопытства. Милосердного вздоха. Отвращения.
– Рассказать кому – не поверят, – вместо этого хохотнули за моей спиной, а затем мужчина, глядя на то, что Зверь назвал фиолетово-синим, слегка подкопчённым фаршем, рассмеялся. Так искренне и легко, так по-детски непосредственно, словно ему только что подарили самый долгожданный, самый вожделенный, самый лучший в мире подарок.
Это не пилот, поняла я, это маньяк или сумасшедший? Или сумасшедший маньяк?
– Прости! – опустил ружьё стволом вниз, когда я через плечо наградила его взглядом возмущённым, испуганным и одновременно обиженным.
– Прости, – повторил и улыбнулся, от чего на бронзовой от загара щеке образовалась симпатичная ямочка. – Это нервное. Ты, конечно же, подумала, что я полный псих. Я бы, на твоём месте, точно так подумал. Просто у нас уже давно никто не верит, что ты всё ещё жива. Ну, кроме Аньки, само собой, а тут… Не бойся меня, ладно?
Он снова рассмеялся и шагнул ко мне, дотронулся кончиками пальцев до ладони, переместил руку на мой локоть, сжал легонько и извиняющимся тоном шепнул:
– Это в самом деле ты? Я не сплю?
Я смущённо кашлянула и высвободила руку из его захвата, не зная, что ответить. А мужчина вдруг стал серьёзным и, вмиг утратив весёлый настрой, спросил:
– По десятибалльной шкале, спина на сколько болит?
Я подумала секунд пятнадцать, повела плечами, оценивая нанесённый ущерб и честно ответила, вглядываясь в светящееся от счастливой радости лицо и ничегошеньки не понимая:
– На семь, наверное. А вы, вообще, кто?
– Это плохо, – мужчина попросту проигнорировал мой вопрос. – У меня с собой ничего нет на такой случай, но мы что-нибудь…
Тут он как-то странно крякнул и, закатив глаза, вдруг стал заваливаться вперёд.
– Что? – я безуспешно попыталась удержать падающее тело, с каким-то отстранённым недоумением следя за тем, как соломенные волосы на затылке пилота окрашиваются в красный цвет, и только после этого перевела взгляд на своего товарища по несчастьям. И на камень, который тот сжимал в правой руке.
– Никогда не поворачивайся к Зверю спиной, – пробормотал Зверёныш и, словно извиняясь, добавил: – Терпеть не могу, когда на меня наводят ствол.
– Ну, ты и скотина! – вспылила я, чувствуя, как от злости даже слегка зазвенело в ушах. – Он же мог рассказать, кто я такая на самом деле!
– Мог, – буркнул приятель, наклонился, чтобы поднять с земли ружьё, и при этом неласково пнул лежавшего ничком человека.
– И совершенно точно не собирался причинять нам вред! – продолжала возмущаться я.
– Тебе – нет, – согласился парень. – Насчёт себя не уверен… Да не переживай ты. Я его не очень сильно приложил. Кажется.
– Что?
– Зато теперь он нам точно всё расскажет. Только связать его надо понадёжнее. Видела, как он легко кусок обшивки снёс? – Зверёныш сверкнул медовым глазом и радостно зажмурился. – Прикинь, что наши скажут, когда мы такого языка притащим! Думаешь, он тоже инопланетянин? Посмотри, кровь у него там не посинела?
Я наклонилась к пилоту, чтобы проверить, верна ли догадка приятеля, и почти сразу заметила лежавшую около тела книгу, ту самую, которую использовала не по назначению, когда Зверь снимал с моей шеи бархотку. Возможно, лежи она заглавием вниз, я бы так и оставила её на скалистой поверхности острова, но книга смотрела на меня, подмигивая золотой надписью, такой неожиданной для безумного дня, для скалистого острова и уж для библиотеки межпланетного фоба точно.
«История становления Футбола или Сказка о том, как стать Богом» золотыми буквами было выведено на обложке, а чуть ниже серебряными уточнялось «Воспоминания. Дневники. Письма». Как вообще все эти вещи можно соединить в один рассказ?
– Старуха, ты книжный червь, – буркнул Зверь, заметив, что я подняла книгу.
– Ага, – не стала спорить я и засунула книжку под мышку, а затем повернула голову лежавшего на земле человека, чтобы не без удовольствия отметить, что его кровь, хоть и не стала такого насыщенного голубого цвета, как моя, но красной её точно назвать было нельзя. Ну, только если красной в синюю крапинку.
– Давай-ка сматываться отсюда, Зверёныш, – прошептала я, когда приятель присел рядом со мной на корточки. – Чёрт его знает, как быстро он регенерирует и когда придёт в себя.
– Ага, – согласился мальчишка. – Кроме того, мало ли, кто здесь ещё появится. Как-то я устал сегодня от сюрпризов.
Мы загрузили пилота в фоб, не забыв предварительно его связать, поднялись в воздух, повисели с минуту над скалистым островом, а затем с разгона нырнули в океан.
– Так медленнее, – объяснил свои действия Зверь, – но безопаснее. Сейчас автопилота включу, и твоими ранами займёмся. Посмотри, есть там что в аптечке?
Помолчал с минуту, следя за тем, как я пытаюсь отыскать чемодан с лекарствами, и неожиданно произнёс:
– И меня Марком звать, если что.
Я замерла, не понимая, что стало причиной этого неожиданного откровения.
– Так проще, – пояснил мальчишка.
– Что проще?
– Держать человека на расстоянии. Понимаешь? Никто из нас не знал, кто умрёт следующим, – неловко дёрнул плечом, перехватив мой удивлённый взгляд. – Одно дело горевать по Ольге Еловой, хорошей девчонке и близкому другу. И совсем другое – по Ёлке или Старухе.
Я с трудом проглотила ком, внезапно вставший поперёк горла и, прокашлявшись, уточнила:
– Так значит, мы друзья?
Зверь неопределённо пожал плечами.
– Тогда мне, наверное, стоит признаться, что Еловая – это Лёшкина фамилия, не моя…
Воспоминания о Лёшке болезненно заныли, стукнувшись о замершее сердце.
– Это понятно.
– Марк, – произносить имя было непривычно, но приятно. – А ты ничего о ней не знаешь?