Зверёныш качнул головой и, послав мне извиняющуюся улыбку, пробормотал:
– Мы Корпус покинули в тот же день… – уточнять, в какой именно, было не нужно, потому что свое шествие сквозь строй самоубийц я запомнила на всю жизнь. – Так что про Нюню я знаю даже меньше, чем ты.
– В тот же день?..
Нехорошие подозрения насчёт того, что Цезарь и не думал держать своё слово, терзали меня уже давно, но чтобы вот так сразу…
– Угу, – Зверь взял из моих рук баночку с антисептиком и жестом велел повернуться спиной. – Всю Фамилию в карантин, а Севера в госкарцер…
– В карцер? И… надолго?
Я представила себе Арсения в коробке размером полтора метра на метр семьдесят, где никогда не выключался свет, а из стен от сырости сочились живые слёзы. Там нельзя было встать в полный рост, чтобы размять кости – Северу точно нельзя, потому что он был намного выше, чем метр семьдесят, там нельзя было нормально лечь, потому что пол, как правило, на добрых сантиметров десять был покрыт водой. Либо стоять, неудобно ссутулившись, либо сидеть в воде.
Долго сидеть не давали. И каждый раз, когда охранник замечал, что ты спишь, тяжёлая железная дверь открывалась, чтобы впустить в коробку карцера немного боли и отчаяния.
Откуда я об этом знаю? Наверное, оттуда же, откуда мне стало известно о смерти Клифа: во всем виноват мой длинный любопытный нос.
– Почти две недели, – проворчал Зверь. – А потом мы его вытащили.
Я прикрыла глаза и, по-моему, даже покачнулась от ужаса из-за того, как много времени Арсений провёл в таком страшном месте, и одновременно от облегчения. Теперь он на свободе.
– Как? – прохрипела я и, прокашлявшись, уточнила: – Как вытащили?
– Кверху каком… – проворчал приятель. – Все любят деньги, а благодаря вашему с Севером выступлению на Празднике дождя их у нас было много… Слушай, Старуха, давай не будем об этом. Мне вообще не стоило начинать этот разговор. Он тебе сам обо всём расскажет, если посчитает нужным.
– А что считаешь нужным сказать мне ты?
Мальчишка по-птичьи нахохлился и нехотя признался:
– Ненавидел я тебя страшно. Вот что. Казалось, все беды из-за тебя. И война, и карантин, и карцер этот. А главное, деньги же все до последней копейки спустили, когда Севера вытаскивали, – недовольно добавил он и, подумав, сделал совсем уже неутешительное заключение: – Думал, увижу – убью.
– Увидел? – я едва сдерживала слёзы, до того было обидно и жалко себя. Потому что Зверёныш только что озвучил все мои мысли и страхи. Прав он, как ни крути. Моя вина. Тысячу раз моя.
– Увидел, – мальчишка поднялся из кресла и вышел в уборную, его не было минуты три, но этого времени мне хватило, чтобы немного успокоиться и привести свои мысли в порядок.
– Спиной повернись, – Зверь вернулся с мокрым полотенцем в руках. – Надо всё-таки как-то убрать присохшую ткань… И если что, я всё ещё злюсь. Наверное. Просто решил, что смерть – слишком милосердный вариант. В нашей ситуации, похоже, жизнь – это худшее наказание из возможных.
Я невесело хмыкнула, а Зверёныш по имени Марк решительно прижал полотенце к моей спине.
Я громко охнула и поёжилась от холода. Больно почти не было, но я понимала, что это только пока. Понимал это, по всей видимости, и мой персональный врач.
– Потерпи, пожалуйста, – буркнул он. – Мне, кажется, снова придётся причинить тебе боль.
Я обречённо выдохнула, мол, чего уж, понятно, что придётся, но тут из угла, в котором мы устроили связанного пилота, раздалось хриплое:
– Не нужно.
– У тебя спросить забыл, – буркнул Зверь и осторожно перевернул полотенце, а я рискнула встретиться взглядом с пленником.
Мужчина смотрел на меня странным задумчивым взглядом, немного удивлённым и растерянным при этом. Моргнул, спрятав за пушистыми ресницами любопытствующую синеву и повторил:
– Не нужно. Правда. Просто глюкозы ей вколи. Ускорит регенерацию.
– Глюкоза? – переспросила я.
– Можно, конечно, сахару нажраться или шоколаду, но от него приход странный и голова потом болит, – мужчина усмехнулся, словно что-то вспомнил весёлое, а затем тряхнул головой и рассмеялся, точно как тогда, когда мою рану увидел, а отсмеявшись, заявил: – Чтоб мне провалиться! Два цыплёнка сделали меня, как младенца! Слушайте, партизаны. Вы меня развязывать собираетесь?
– Нет, – ответили мы с Зверёнышем синхронно.
– А если я писать хочу? – мужчина красиво изогнул светлую бровь и снова рассмеялся, когда Марк равнодушно пожал плечами. Точно псих. Всё-то ему весело.
– Тогда, может, хотя бы познакомимся? Меня Сергей зовут. Для тебя, – подмигнул мне смеющимся глазом, – можно просто дядя Серёжа.
Называть ещё недавно безымянного пилота-незнакомца дядей Серёжей я, конечно же, не собиралась. Во-первых, это было как-то слишком интимно, что ли. А во-вторых, не тянул он на дядю, хоть убейте. И дело даже не в улыбочках его странных и не менее странных приступах веселья, и не в том, что выглядел он лет на тридцать, не больше.
– Как же, дядя, – ухмыльнулся Зверь после эпического представления пилота. – Что-то, Старушка, родня у тебя множится в геометрической прогрессии просто. Брат, сестра, теперь вот дядюшка объявился. Глазом моргнуть не успеешь, как выяснится, что у тебя есть муж и семеро детей.
Зверёныш был прав: не верила я, что незнакомец и вправду мой родственник. Мысли мои приятель озвучил как нельзя точно, за одним исключением.
– Сестру не тронь, – предупредила я. – И насчет глюкозы плюнь. Я лучше потерплю.
– Оль…
– Потерплю, я сказала. Ещё неизвестно, можно ли этому доброму дядюшке верить. Может, он все врёт. Мало ли какая там реакция начнется после инъекции. Давай лучше не будем рисковать.
– Дурочка, – проворчал мужчина и вздохнул, покачав головой. – Глупая, да я с тебя пылинки готов сдувать. Я и вся наша немногочисленная родня. Да и не родня тоже. А ты говоришь…
На самом деле, я ничего не говорила. Как-то вдруг расхоте лось разговаривать с кем-то кроме того, кого я действительно считала частью своей семьи. Фамилии.
– Марк? – я посмотрела на Зверя. – Так ты сделаешь что-то с моей спиной?
– Сделаю, – буркнул приятель, проворчав что-то насчёт пресловутого женского упрямства. – Тем более что глюкозы в аптечке всё равно нет.
Ещё неизвестно, кто из нас двоих упрямее.
С раной Зверь провозился минут тридцать. И, что странно, больно почти не было. Когда же с перевязкой было покончено, я переоделась в свитер Зверя и носки, которые он торжественно вручил мне, достав их из кармана. Дядя Серёжа настаивал, что я должна воспользоваться его рубашкой, а лучше брюками, потому что наследнице голубых кровей не пристало ходить в таком виде – в почти приличном, между прочим, виде: свитер мне доходил примерно до середины бедра, – но мой приятель сказал, что у него есть ещё одна пара носков, та, которая на ногах, и если настырный родственничек не заткнётся, то он, Зверь, готов использовать их в качестве кляпа.
После чего наступила блаженная тишина, и я, наконец, устроилась в кресле с книжкой в руках. Пусть его. Зверёныш правильно сказал: расспросить я дядюшку всегда успею, пока же мне нужно было как-то ужиться с уже полученной информацией. Ну, и книжка жгла руки. Да.
Минут двадцать спустя, когда, преодолев удивительно нудное вступительное слово, в котором автор благодарил всех тех, кто помог ему написать эту книгу, я перешла к основному действию, стало понятно, что либо автор был сумасшедшим, либо это просто какой-то глупый розыгрыш.
Я неуверенно посмотрела на связанного дядю Серёжу, а тот демонстративно широко зевнул и, важно кивнув, ответил на мой безмолвный вопрос:
– Чистая правда. От первого и до последнего слова.
И я почему-то поверила.
Всё началось с футбола, как бы удивительно и странно это ни звучало. С футбола и с того, что некая команда с громким названием «Слава» не могла победить в Лиге Чемпионов. Из года в год она выходила в плей-офф, чтобы проиграть первому же сопернику. Или вовсе не выходила, вылетев в первом круге. Или как-то раз её, например, дисквалифицировали из-за допинга, что было страшной подставой и абсолютным враньём, как уверял автор книги, потому что футболисты «Славы» никогда, даже под страхом исключения из команды, допинг не принимали.
Ну, как же. Ага. И вся общественность взяла и сразу поверила этому заявлению.
Именно после случая с допингом новый владелец команды и понял, что существующую проблему им не решить известным способом, потому что не помогало ничего – ни знаменитый тренер, ни всемирно известные футбольные звёзды, купленные за баснословные деньги, ни даже проплаченное руководство ФИФА – знать бы ещё, что это такое. Проклятый мячик отказывался влетать в ворота соперника, а если и влетал, то игру это уже не делало.
В общем и целом, новый тренер пошёл не к медикам за новым, пока не рассекреченным антидопинговым комитетом лекарством, а к учёным. Благо, «Слава» изначально считалась командой одного знаменитого на всю страну – автор уверял, что на весь мир – НИИ.
В НИИ над владельцем команды дружно посмеялись, а затем посоветовали продать команду кому-то, кто хоть чуть-чуть разбирается в футболе, не вгонять многострадальную «Славу» ещё глубже в то место, где она и так находится не один десяток лет, купить пишущую машинку и заняться сочинительством в жанре «научная фантастика».
Посмеялись и долго еще после этого случая перекидывались ехидными шуточками, вспоминая наивного простофилю. А наивному простофиле было плевать, потому что его идея нашла неожиданный отклик в одном из младших научных сотрудников НИИ. Даже не так: юный учёный, которого звали Руслан Стержнев, был поражён, ослеплён, глубоко шокирован, если хотите, когда владелец их футбольной команды озвучил мысли, которыми Руслан не делился даже с собственным дневником.
«Не хлопай варежкой, – немедленно шепнул внутренний голос, – второго случая может не представиться».
– Господин Сулковский, – младший научный сотрудник выскочил в коридор вслед за раздосадованным представителем спорта.