Нет, старая ведьма не снизошла до объяснений, но как-то, вернувшись из своего очередного похода за стену, достала с верхней полки буфета пузатую бутылку коньяка. То, как обречённо женщина пила, закусывая лишь ароматным сигаретным дымом, то, с каким мрачным видом она смотрела на Ляльку, игравшую с полосатым мячом, наводило Арсения на грустные мысли, а из-за нехорошего предчувствия почему-то хотелось бежать. Всё равно, куда. Лишь бы быстро, так, чтобы ветер свистел в ушах, а грудь болела от нехватки воздуха.
Когда первая бутылка закончилась, Полина Ивановна достала вторую и впервые за вечер заговорила. Ни к кому не обращаясь и, кажется, даже не замечая, что говорит вслух.
Из сбивчивого рассказа, который Арсений слушал, за таив дыхание и боясь, что в любой момент женщина замолчит, мальчик понял две вещи. Первая: маленькая девочка – пропавшая наследница какого-то там Руслана, о котором Полина Ивановна вспоминала со слезами на глазах и дрожью в голосе. И вторая: новая звезда Детского корпуса Александр Королёв озолотит того, кто расскажет ему, где находится смешная синеглазая девочка.
Северов не знал, откуда эта информация появилась у женщины. Не знал, можно ли к ней относиться всерьёз. Понятия не имел, почему тот самый загадочный Руслан, который вот уже несколько месяцев отказывался отвечать на послания, в которых Полина Ивановна молила о встрече, не приезжает за своим ребёнком, но план уже созрел в голове.
Даже годы спустя Арсений помнил, как отстранённо катал с маленькой Лялькой мяч, полностью обратившись в слух, как зашлось сердце, категорически отказываясь принимать выдвинутое разумом предложение. Помнил, как, не прощаясь, выбежал из зелёного вагона и долго-долго бегал по полигону, пытаясь убежать от собственных мыслей.
– Другого выхода нет, – уговаривал он сам себя. – Я должен.
Той же ночью дядя прислал весточку, состоявшую всего из двух слов и одного вопросительного знака: «Когда уже?» И Арсений понял, что обречён.
Впрочем, прямо тогда ни о каком обречении он не думал, само собой. В девять лет как-то не задумываешься о фатуме, о судьбе. В девять лет ты выдыхаешь от облегчения, когда сложный выбор за тебя делают родители. В случае Арсения Северова – дядя.
«Ты слишком много думаешь, – написал он в ответ на сбивчивую историю. – И, к сожалению, думаешь не о том. Ты переживаешь из-за того, что подумают о тебе чужие нам люди. Вряд ли ты дождёшься ответного сочувствия, проживи ещё хоть сотню лет. Просто будь мужчиной. Сделай то, что должно».
Несомненно, человек, писавший эти слова девятилетнему мальчику, не ставил перед собой каких-то глобальных целей. Он хотел всего лишь подстегнуть Арсения, поторопить с выполнением задания. И в своих стремлениях он не думал о том, что чувствует мальчик. Для него он и не был мальчиком. Впрочем, мужчиной тоже не был. Только средством достижения цели, орудием в умелых руках.
– Просто будь мужчиной, – перечитал Арсений и решительно уничтожил уже подготовленное для Цезаря письмо.
Он уговаривал себя, что время есть. Что одна-другая неделя всё равно ничего не решает, зато он, Северов, за эти несколько дней попытается разузнать, зачем Цезарю синеглазый воробей.
Годы спустя Арсений вспоминал о событиях тех дней с горькой усмешкой. Как наивно было думать, что его неуклюжие поиски и расспросы останутся незамеченными, как глупо было полагать, что маленький мальчик сможет обыграть взрослого мужчину, сумевшего за несколько недель подмять под себя весь Корпус. Откуда ему было знать, что Александр Королёв, ещё не тот Цезарь, которого нынче знает весь мир, но уже почти он, всегда добивается своего. Всегда поступает по-своему. И из каждой, даже заведомо проигрышной, ситуации извлекает выгоду.
Сейчас, когда стыд уже не так болезненно обжигал сердце и щёки, Арсений понимал, что та встреча не была случайной. Скорее всего, Цезарь уже знал и о расспросах Северова, и о его библиотечных попытках найти хоть что-то про таинственного Руслана. Возможно, даже о том, что Лялька, которую он зачем-то ищет, живёт прямо у него под носом. А если и не знал, то узнал бы об этом в ближайшие дни. Тогда же ему просто захотелось проучить наглого пацанёнка, поиграть. Впоследствии игра с чужими жизнями станет любимой забавой правителя Яхона.
Он наткнулся на Арсения якобы случайно. То есть, сейчас-то эта воображаемая случайность была очевидна. Тогда же, с позиции девятилетнего мальчика, всё было естественно.
– Привет, – сказал Цезарь, лениво покусывая какой-то стебелек.
– Привет, – ответил Арсений и осторожно осмотрелся, удивляясь, что забыла звезда Детского корпуса в такое время дня на полигоне. И главное, где вся его свита? Где Мастер Ти, где поклонницы, где Палачинский, в конце концов, который ходил за ним, как привязанный?
– Цветочки собираешь? – ленивая усмешка и любопытный взгляд в сторону охапки одуванчиков. Чёрт бы её побрал, эту Ляльку, с её веночками!
– Из них варенье вкусное получается… – пробормотал Арсений. – Я рецепт знаю.
– М-м-м… – травинка задумчиво перекочевала из одного уголка губ в другой. – Да ты повар? Видимо, мои источники ошиблись, утверждая, что ты на место одного из глав метишь. Или не ошиблись?
– А что, если так?
– А если так, то советую подумать, – достал изо рта изжёванный стебелёк и, покрутив его тонкими пальцами, небрежно отбросил в сторону, – кто сегодня решает в Корпусе всё. И кто умеет хорошо награждать своих людей.
Своих людей? Арсений не был уверен, что он хочет стать своим человеком для Цезаря, но стоило только этой мысли мелькнуть в его голове, как тут же пришла другая. Точнее даже не мысль, а отголосок дядиных слов. Просто будь мужчиной? Что ж, ладно.
– Зачем она тебе? – прямо спросил Арсений.
– Зачем? – мужчина довольно улыбнулся. – Зачем, – повторил задумчиво. – Ты не поймёшь. Но кто бы и что бы тебе ни говорил, обо мне, о Лялечке – не верь. Я никогда не причиню ей зла и другим не позволю. Она, если хочешь, смысл всей моей жизни. Веришь?
– Да.
Арсений ухмыльнулся, пытаясь за резковатым движением губ скрыть волну захлестнувшего его презрения, чувствуя себя трусом и предателем. Бесконечно себя ненавидя.
– Это хорошо, что веришь, – осторожно произнёс Цезарь. – Мне незачем тебе лгать.
И после короткой заминки:
– Идём.
Шли они недолго. Мимо маленького озерца, оставляя по правую руку и сзади полигон. Арсений мысленно порадовался тому, что вместе с полигоном они оставляли и зелёный вагон, где сейчас были Полина Ивановна и Лялька.
Мимо Леса Самоубийц. Минуя Институт и два корпуса общежитий. Пока не вынырнули из узенькой улочки прямо у крыльца Дома детей и молодёжи.
– Зачем мы здесь? – спросил Северов, прислушиваясь к суматошному стуку сердца и оглядываясь по сторонам.
Облезлая площадь была слишком пустынна для обеденного времени, и Арсений заподозрил, что это неспроста. Как и то, что на ступеньках дома устроились все двенадцать глав Фамилий.
– Ну, как же, – Цезарь сделал приглашающий жест рукой, махнув в сторону откровенно перепуганной дюжины подростков. – Выбирай.
– Выбирать? Я?
Северов искренне не понимал, чего хочет от него мужчина, но подспудно осознавал, что ничем хорошим это обернуться не может.
– Ну не я же, – развеселился Цезарь. – Хотя, конечно, могу и я. Мне не трудно. Или, может, попросим Палача, а? Эй, Палачинский, – из тени, которую отбрасывала одна из колонн, поддерживающих козырёк крыльца, шагнул молодой человек.
– Ну?
– Сделаешь за нас выбор?
– Достал ты, Цезарь, со своими игрищами, – перевёл ленивый взгляд на глав Фамилий. – Особые пожелания есть?
– Да мне все равно, ты же знаешь, – ответил ему будущий правитель Яхона и подмигнул Северову безумным глазом, в котором зрачок почти полностью затопил радужку.
И именно в этот момент Арсений всё понял.
– Не надо! – выкрикнул он ещё до того, как успел подумать. – Стой!
Не думать, от чего отказываешься. Не представлять, что скажут старейшины. Не гадать, какими глазами посмотрит дядя.
– Пожалуйста! – Арсений из последних сил сдерживался, чтобы не разреветься, словно сопливая девчонка, у всех на глазах. – Я… мне…
– Ты же хотел стать главой, – Цезарь в деланном изумлении изогнул бровь. – А по-другому никак.
– Не так, – пробормотал в ответ, упрямо опустив голову. – Так не хочу…
– Ох, молодёжь, – Палачинский сплюнул себе под ноги. – Учить вас и учить. Эй, ты, как тебя? – поманил пальцем сидевшего на последней ступеньке Федьку Стержнева. – Подойди.
Парень поднялся, затравленно посмотрел на своих товарищей, а товарищи поспешили отвести глаза, прекрасно понимая, что сейчас произойдёт.
– Не надо, – повторил Арсений, чувствуя, как щёки обжигают дорожки слёз.
Тем временем Палачинский спокойно и уверенно подошёл к побелевшему от страха Стержневу, положил левую руку ему на плечо, наклонился вперёд, словно собирался что-то сказать и мягким, идеально отточенным движением вогнал короткий нож куда-то под левое ребро.
Федька сдавленно вскрикнул и пошатнулся, а Палач обнял его, по-отечески поддерживая за плечи, и пробормотал едва слышно, вынимая лезвие из груди, которая всё ещё двигалась под давлением лёгких, не желающих признавать, что это молодое и полное сил тело уже умерло:
– Ч-ш-ш-ш! Уже почти всё… Всё… – затем помог парню лечь, заботливо пристраивая тяжёлую голову на порог Дома, и опустился рядом на колено, с любопытством наблюдая за тем, как из Федьки вытекает жизнь.
В мёртвой тишине Северов смотрел, как Стержнев в последний раз закрывает глаза, смотрел на залитое кровью крыльцо и совершенно ни о чём не думал до того момента, пока Цезарь, наклонившись, не прижал два пальца к вене парня, проверяя пульс. И убедившись, что тот мёртв, удовлетворённо хмыкнул и пробормотал:
– Вот так-то, дорогой дедушка. Вот так-то…
А затем поднялся и, подойдя к Северову почти вплотную, провёл перепачканной в крови рукой по его зарёванному лицу, заменяя дорожки слёз на кровавые.