– Учись жить взрослой жизнью, – произнёс он в горячечно пылающие глаза. Наклонил голову, словно любуясь результатом своих трудов и припечатал: – Получите и распишитесь.
– Я… Мне не… – Арсений вдруг подавился воздухом, кашлянул и, согнувшись пополам, ознакомил Цезаревские ботинки с содержимым своего желудка. Цезарь зашипел раздражённой кошкой и поспешил отойти в сторону.
– Мерзость какая! – пробормотал, пытаясь вытереть обувь о негустую траву на клумбе у Дома детей и молодежи. – Не думал я, что ты окажешься таким слабаком. Мне начинает казаться, что я поторопился, решив отдать тебе одну из Фамилий Корпуса. Что скажешь, Палач?
– Ты в людях редко ошибаешься, – ответил убийца и, бросив рассматривать мёртвое тело Федьки Стержнева, холодно глянул на живого пока Арсения Северова. – Но если ты прикажешь…
Палач качнулся на пятках, плавно перетёк вперёд, оказавшись перед Арсением, и уверенно положил руку тому на плечо. Вся короткая жизнь промелькнула перед глазами: калейдоскоп из отрывочных воспоминаний, наполненных эмоциями и шелестом убегающих мыслей. Северов зажмурился, приготовившись к смерти, но вдруг услышал перепуганный писк:
– Сенечка?
Взволнованно выхватил из шаткой реальности знакомую голубую панамку и почувствовал, как сердце сначала остановилось на миг, а затем помчалось вперёд, беспомощно колотясь о клетку рёбер. Что она здесь делает? Как Полина Ивановна не досмотрела? Нельзя Ляльке к Цезарю, ни при каких условиях, никогда, не к этому чудовищу.
А чудовище тем временем расплылось в довольной улыбке и медленно двинулось к девчонке, не отводящей от Арсения зарёванных синих глаз.
– Привет, малыш! – проворковал Цезарь и опустился перед девочкой на колени. – Не смотри туда, не надо. Лучше на меня, на меня посмотри, маленькая моя. Помнишь меня?
– Нет, – Лялька всхлипнула и, сжав ручки в кулачки, на всякий случай отошла от мужчины. – Ты сделал Сене больно?
– Я? – возмутился совершенно искренне. – Да ни за что на свете! Он просто испачкался немножко. Правда, Сеня?
Даже не повернулся, только головой слегка повёл в сторону Северова.
– Правда, – просипел мальчишка и, откашлявшись, добавил: – Со мной всё в порядке, воробушек.
Девчонка моментально успокоилась и, наконец, соизволила посмотреть на Цезаря.
– А у меня зуб вывалился, – похвасталась она, широко раскрыла рот и ткнула грязным пальцем в образовавшуюся между резцом и клыком дырку. – Вот.
– Просто класс, – согласился Цезарь и аккуратно, но настойчиво вынул пальчик изо рта. – Пойдём-ка помоем тебя немножко, поросёнок.
Мужчина сделал приглашающий жест, но девочка не торопилась вложить свою ладонь в его руку.
– А Сеня? – спросила она, пятясь в сторону Арсения.
– А Сеня… потом придёт.
Лялька оценивающе посмотрела на мужчину совсем как взрослая, и вдруг сорвалась с места. Северов не успел моргнуть, как она уже взлетела по ступенькам и двумя руками обняла его за колени.
Хотелось бы сказать, что он не помнил ужасной сцены прощания, что мозг милосердно отключился, чтобы не участвовать в этом кошмаре, что память стёрла из воспоминаний надрывный плач и крики.
Не стёрла.
Полина Ивановна не разговаривала с ним неделю, а заговорила лишь для того, чтобы сообщить Северову новость, которая новостью для него уже давно не была.
В тот день он отрабатывал полосу препятствий, снова и снова срываясь с не самого сложного турника, который ему никак не давался. Свалившись в очередной раз, Арсений не торопился подниматься, а растянулся на земле, прижавшись потным лбом к мягкому речному песку. Седьмой день подряд он изматывал себя тренировками до полусмерти, чтобы, придя в комнату, рухнуть на кровать и тут же провалиться в бесцветный сон.
– Ты маленький, эгоистичный паразит! – раздалось у Северова за спиной, но он даже не вздрогнул.
– Я знаю.
На плечи вдруг тяжёлым грузом упала неимоверная усталость, никак не связанная с двумя часами, проведёнными на полосе препятствий. Мальчик, по-стариковски опираясь о колени, поднялся и нехотя посмотрел на Полину Ивановну.
– Плохо тебе? – без доли сочувствия поинтересовалась она, и Арсений отвёл глаза. – Засранец.
– Я знаю, – повторил он и вытер вспотевшие ладони о спортивные брюки. – Вряд ли вы сможете подобрать слово, которым я ещё себя не называл.
Она смогла. И даже не одно. Это был добрый десяток эпитетов, от которых маковым цветом полыхнули щёки и шея.
– Что краснеешь, как девица на выданье? – не унималась Полина Ивановна. – Краснеть надо было, когда ты свой сопливый нос всунул в дела взрослых людей.
– Я…
– Лучше молчи, – она любовно огладила ствол неизменной двустволки, словно сожалела о том, что не может пристрелить Северова прямо сейчас. Мальчишка проследил за движением узловатых женских пальцев и с каким-то извращённым наслаждением подумал о том, что вариант быть пристреленным на месте – не самый плохой вариант. В его случае.
– Что ты ему рассказал?
– Ничего, – проворчал Арсений, отворачиваясь от ружья. – Не успел. Он словно сам всё знал.
– Сам… – Полина Ивановна взяла поудобнее ружьё и коротко велела:
– За мной! – после чего развернулась, создав мини-вихрь из шёлковых юбок вокруг своих колен.
Дойдя до Полигона, они прошмыгнули в пустующее по вечернему времени здание тира. Какое-то время они шли в тишине, но когда стали спускаться в подземный ход, Северов не выдержал:
– А что там? – почему-то шёпотом спросил он.
– Смерть твоя верная, – ответила Полина Ивановна, доставая из кармана пачку сигарет. Остановилась на мгновение, чтобы прикурить, а затем хмуро спросила: – Ты почему, гадёныш, Фамилию не принимаешь?
– Не ваше дело, – проворчал Арсений в ответ.
– Не моё, – согласилась женщина, зубами зажала кончик сигареты и вдруг отвесила Арсению тяжёлый унизительный подзатыльник. – Не моё, говоришь? Чтоб завтра же явился к Мастеру за бумагами!
– Я…
– Гордость – не лучший советчик в таких делах, поверь мне.
Арсений почувствовал, как на глаза навернулись злые слёзы. Гордость тут совершенно не при чём. Обида. Стыд. Отвращение к самому себе, в конце концов. Федьку Стержнева убили из-за его, Северовской, глупости. И теперь он должен занять его место?
– Винишь себя? – Полина Ивановна словно мысли его читала. – Правильно, вини. За глупость, за излишнюю самоуверенность. Будет тебе наука. Но в Федькиной смерти ты не виноват.
Как же, не виноват.
Арсений потёр ещё горящий затылок и ничего не ответил, а Полина Ивановна, попыхивая сигареткой, произнесла:
– Давай я тебе сначала покажу одну вещь, а потом ты задашь мне столько вопросов, сколько посчитаешь нужным. Один раз. Сегодня ночью. А утром мы сделаем вид, что не знаем друг друга. Я слишком зла, чтобы простить тебе твою глупость. А ты слишком молод, чтобы осознать, в какое дерьмо ты втянул Ляльку и себя вместе с ней. Идём.
Они шли около часа, а затем тоннель закончился неожиданно широким гулким гротом, пологий пол которого терялся в совершенно чёрной воде.
Наощупь отыскав выключатель, Полина Ивановна рассветила своды пещеры разноцветными гроздьями миниатюрных лампочек. Пару секунд Арсений потратил на то, чтобы привыкнуть к освещению, а затем увидел мобильной фоб последней модели, а рядом с ним странный предмет, больше всего напоминающий гигантскую – чуть больше метра в длину – серебряную пулю.
«Или гроб, – подумал Северов и мысленно же добавил, заметив, что сверху в пуле было сделано небольшое окно из толстого – в руку толщиной – стекла, которое откидывалось в сторону, словно дверца в кукольный домик, – для беспокойного покойника.
Провел рукой по неожиданно тёплому гладкому боку, тут и там инкрустированному тёмными камнями, и спросил:
– Что это за хреновина?
Опасливо покосился на мёртвые микросхемы, что густо оплели крышку, и запустил руку внутрь «гроба», выстланного изнутри мягким розовым бархатом. Нащупал подушечку, украшенную белым кружевом, и удивлённо пробормотал:
– Это для сна?.. На хрустальный гроб спящей красавицы похоже… Только маленький очень, словно…
Арсений вдруг осёкся, осенённый внезапной догадкой, а Полина Ивановна, глубоко затянувшись, выдохнула вместе с облаком сероватого дыма:
– Словно красавица была ребёнком? – рассмеялась хрипловатым каркающим смехом, будто ведьма из той сказки, которую они сейчас обсуждали, и добавила: – Забавное сравнение. Особенно если учесть, что мой народ этот «гроб» называет саркофагом.
Женщина подошла к предмету разговора и постучала острым ноготком по серебристому боку.
– Хотя на самом деле это самая обыкновенная капсула жизнеобеспечения. Вот здесь вот, смотри, – она нажала какую-то кнопку, и нижняя половина крышки отъехала, позволив Арсению увидеть сложную сеть из разноцветных проводов и тонких капельниц, которая опутывала саркофаг изнутри, – видишь?
– Что это?
– Жизнь… Чёрт, потухла, – Полина Ивановна отбросила в сторону окурок и немедленно достала из кармана ещё одну сигарету. Прикурила.
– Жизнь, мой мальчик. Устройство, которое помогает женщине поддерживать красоту и здоровье. Много. Очень много лет.
Арсений ещё раз потрогал розовый бархат и вдруг зачем-то перегнулся через край и понюхал маленькую подушечку. Пахло чем-то сладким. Виноградом?
– Изюм, – Полина Ивановна усмехнулась. – Маленькая сладкоежка ещё вам всем покажет.
Северов удивлённо посмотрел на женщину. Что Лялька может кому-то показать? Её бы вернуть для начала, живую и здоровую.
– Полина Ивановна, а вы вот сказали, что ваш народ называет это саркофагом.
– Теперь уже мой, – невесело произнесла она. – Хотя родилась я на западном побережье в семье охотников за розовым жемчугом. В те времена его было так много, что моему отцу и думать не надо было о приданом для своих семи дочерей… Женихи толпились под окнами, словно стайка мальков в тёплой воде… А получилось вон как… Я тут, а они… – Полина Ивановна шумно затянулась и закрыла глаза, – хотя в каком-то смысле замуж я всё-таки вышла.