– Затем. Тащи, говорю.
– Вы его лечить собираетесь? – я почувствовала, как на глаза накатились слёзы. – Серьёзно? После всего, что он сделал? Зачем тогда надо было в него стрелять? Пусть бы закончил то, что начал… Не понимаю.
– Молодёжь, – Полина Ивановна вздохнула и, тяжело дыша, опустилась на стул. – Спусти его вниз, девочка, пока он не очнулся. У меня у самой сил не хватит, а потом я объясню. Лады?
Я внимательно посмотрела на подозрительно румяные щёки и горячечно блестящие глаза и совсем уже собралась отрицательно покачать головой, но тут заметила лежащее на диванчике моё чёрное пончо, выстиранное и заботливо отреставрированное. И вместо того, чтобы отказаться я, чувствуя себя полнейшей дурой, которой все вертят, как хотят, подошла к кровати на высоких металлических ножках, чтобы оттолкнуть её в сторону и открыть дверь, ведущую в тайную комнату Полины Ивановны.
Минут пятнадцать спустя пленник был водружён в кресло, отдалённо напоминающее гинекологическое, а я впервые с того момента, как оставила спящего Севера в комнате, посмотрела на часы, с удивлением обнаружив, что с тех пор ещё не прошло и пятидесяти минут. Полина Ивановна, скрипя деревянными ступеньками, медленно спустилась вниз, прошла к одной из стен своего подвала, поколдовала там, щёлкая невидимыми мне выключателями и зажигая свет, а затем обернулась ко мне и спросила:
– Вопросы задавать будешь или всё подряд гнать?
Тяжело дыша, женщина подошла к Цезарю и, нажав какую-то кнопку, зафиксировала пленника в кресле, пробормотав тихонько:
– Ну, вот и всё, красавчик. Теперь не сбежишь, – и уже обращаясь ко мне:
– Чего молчишь? Осуждаешь?
Осуждаю?
Я огляделась по сторонам. На стенах сплошь провода и лампочки. Огромный… Нет. Гигантский пульт управления, как на космическом корабле в одном из старых фантастических фильмов. Два кресла, на одном из которых сейчас лежал постанывающий Цезарь, а о другое облокотилась хозяйка этой лаборатории.
– Я думала, у вас тут саркофаг спрятан, – наконец, заговорила я. – А тут прямо лаборатория сумасшедшего ученого. Или зал для пыток… Тётя Поля, я его ненавижу, это правда. Он мне всю жизнь исковеркал… Но давайте не будем его мучить, а просто…
– Просто прирежем, чтобы не мучился? – хмыкнула женщина, а я смутилась.
Действительно. Что я предлагаю? Убить не могу, лечить не хочу… Подождать, пока сам умрёт?
– Святая простота, – Полина Ивановна подманила меня пальцем, – помоги взобраться. У меня сил не хватит.
Трясущейся старческой рукой она ухватилась за моё плечо и застонала громко, когда я обняла её за талию, чтобы помочь сесть в высокое кресло.
– Простите, – пробормотала я, испуганно глядя, как лицо старушки – старушки!! Кажется, с нашей последней встречи она состарилась ещё больше! – перекосило от боли. – Я не хотела.
– Не твоя вина, – отмахнулась она. Подышала хрипло с пару минут, а потом заговорила: – Так значит, ты – Адкина внучка. Так получается?
– Получается, – согласилась я без особой охоты, раздумывая над тем, сказать ли женщине о том, что быть её внучкой мне было бы гораздо приятнее. В конечном счете, решила не говорить, справедливо полагая, что эти слова её могут расстроить. Или разозлить. С Полиной Ивановной на сто процентов ни в чём нельзя было быть уверенной.
– А я все эти годы думала, что убила её, – проговорила хозяйка зелёного вагончика. – Корила себя. Видишь, даже наказание сама себе постановила: никаких саркофагов. Никакой красоты. К чертям собачьим молодость… Хотя кому я вру. Не за это я себя корила. Злилась, что сама Руслана прогнала. Останься он здесь, может, у меня ещё и был бы шанс, а так…
Она закрыла глаза и устало откинула голову на спинку кресла, а я молчала, потому что не знала, что сказать. Не знала, за что можно любить Руслана Стержнева в принципе. И в частности так, как тётя Поля. Бесконечно, безнадёжно, безответно.
– Вот же я дура, а? – она открыла один глаз, чтобы посмотреть на меня, а потом снова зажмурилась. – Дура и есть. Обидно только, что столько лет потратила впустую. Детей прогнала. Заперлась здесь, святую отшельницу из себя всё корчила…
Святую отшельницу? Я тихонечко покашляла, чтобы скрыть ехидный смешок. Уж на святую-то Просто Полина Ивановна походила меньше всего.
– А надо было жить, – продолжила она, не услышав моего кряхтения. – Жить, детей рожать. Внуков растить… Знаешь сколько во мне нерастраченной любви? Ого-го-го сколько! А любовь, Ольга, скажу я тебе, такая штука забавная. Она, если её передержать, превращается в злость. Как ты думаешь, я злая?
– Вы язвительная, ехидная, – пробормотала я. – Ворчливая ещё. Но точно не злая.
Тётя Поля хмыкнула.
– Не подлизывайся.
– Я не…
– Помолчи, – она вдруг прижала правую руку к левой стороне груди, словно пыталась успокоить разболевшееся сердце, а я заозиралась вокруг. Проклятье, если ей сейчас станет хуже, я же даже не знаю, как тут всё работает! Чем я смогу помочь?
– Эта комната и есть саркофаг, – словно прочитав мои мысли, снова заговорила Полина Ивановна. – Самый первый. Экспериментальный. Будешь смеяться, но его не Руслан изобрел, а Сашка Муравьёв. Страх, как боялся меня потерять. Трясся надо мной, что твой Север, плакал от злости, что люблю я не его, а всё равно трясся. Хороший мужик. Надежный. И дети у нас получились хорошие.
Полина Ивановна горько рассмеялась, а из соседнего кресла раздался громкий стон, оборвавший женский смех. Тётя Поля повернула голову в сторону нашего пленника и ласково спросила:
– Очнулся, охальник?
– Где я?
– Где-где? – Полина Ивановна задумчиво почесала подбородок. – Обойдёмся без рифмы. Скажем проще: тебя торжественно избрали на роль добровольца.
Цезарь приподнял голову и испуганно огляделся по сторонам.
– Это что? – он побледнел ещё больше, хотя мне казалось, что больше некуда. Всё-таки, пока я его сюда волокла, крови он потерял очень много. – Только не говорите мне, что та самая лаборатория, о которой говорил Зимовский, всё время была здесь!
– Не скажем, – охотно согласилась Полина Ивановна. – Потому что, во-первых, это не она. Душка Антошка предпочитает технологии сикров. А во-вторых, это, милый друг, саркофаг.
Глава Яхона захрипел и попытался содрать ремни, удерживающие его в кресле. Но там и двумя руками вряд ли получилось бы справиться, а уж одной…
– Саркофаг? Чей? – он потряс головой. – Почему такой огромный? Чёрт.
– Размер не имеет значения, – холодно улыбнулась Полина Ивановна. – Что же касается твоего первого вопроса, то мой саркофаг, в некотором роде, станет гробом твоему бессмертию, – а когда Цезарь снова задёргался, пытаясь вырваться из объятий кресла, добавила: – Так получилось, парниша. Ещё утром я думала, что не доживу до следующего рассвета, а тут такой подарок… Мальчик мой, я просто не могу тобой не воспользоваться. От такой удачи не отворачиваются.
– Я не хочу, – Цезарь посмотрел на меня и вдруг взмолился: – Осенька, ты же не позволишь ей убить меня? Да, я не самый хороший человек. Но ведь я же был хорошим братом тебе. Я же заботился. Я… Прости меня, прости! У меня крышу сорвало, я не должен был…
Я закрыла уши руками и отвернулась от него.
– Вы не имеете права! – продолжал бесноваться Цезарь.
– Ты был плохим мальчиком, – попеняла ему Полина Ивановна. – И теперь будешь наказан. Надо отвечать за свои поступки.
– Так пусть меня судит Совет! – на миг показалось, что мой самый ужасный кошмар сейчас разрыдается, как девчонка.
– И что он тебе присудит? Погрозит пальчиком? Скажет: «Ну-ну-ну, Сашенька! Ты опять плохо себя вёл. Постой пару годиков в углу, пока не осознаешь свою вину». Знаю я, как ваш Совет работает. Не одно столетие в Заповеднике живу. Тётя Поля, может, и отстала от жизни, но не полная же дура. Так что без обид, но это мы уже проходили. Они у тебя даже хранитель крови не забрали. Разве это наказание?
– Они забрали! – воскликнул Цезарь. – Мне его дядя отдал. Потом. Когда привёз сюда. Сказал, что это единственное, что он может сделать в память об умершем брате.
– Всегда будет какой-нибудь дядя, – устало вздохнула Полина Ивановна. – Или мама, или тётя. Брат. Сестра…
– Ты… – Цезарь стукнул сжатой в кулак рукой по краю своего кресла. – Старая ведьма! Ты просто ищешь оправдание тому, что собираешься сделать!
– Ведьме никакие оправдания не нужны, – спокойно возразила женщина. – Ведьма уже давно научилась договариваться со своей совестью. А ещё ведьма знает, за что тебя сослали в Заповедник, малыш. Ты удивишься, но сарафанное радио работает даже в нашей глухомани. Вы с дружками не ту девочку выбрали для своих целей. Я была плохой матерью. Я не улетела со своими детьми, когда мне предлагали выбор. Я для них умерла, но они для меня нет.
– Да не насиловал я её! – взревел Цезарь. – Все об этом знают! Это Могилевский. Могилевский не смог утерпеть и…
– Могилевский, – тётя Поля кивнула. – Но план изначально был твой. Ты так хотел свободы, что ж, я тебе её обеспечу. Оля, подай мне, пожалуйста, вон тот маленький пульт.
– Осенька, прошу! – хрипло взмолился Сашка. – Прошу тебя, девочка моя, солнышко, самая умная, самая ласковая, прости! Пожалуйста, прошу тебя!
Я почувствовала, как по лицу текут горячие слёзы, взяла с панели управления маленький чёрный пульт и вернулась с ним к тёте Поле. Я проклинала себя за неуместную жалость, я ненавидела себя за слабохарактерность, но если выбирать между ним и Просто Полиной Ивановной… Проклятье! Как же я ненавижу, когда выбора нет!
– Я не могу, – прошептала я, не глядя на того, кого всю жизнь считала братом. Он и был мне братом, пусть не родным, но всё-таки. – Я не могу.
Торопливо протянула пульт хмурой женщине и сразу же отвернулась, чтобы не передумать.
А он рассмеялся. Рассмеялся неожиданно хорошим, весёлым смехом.
– Да чтоб мне сдохнуть, – выдавил он сквозь смех. – Расскажи кто – не поверил бы. Я просто эпический неудачник.
Он подмигнул мне левым глазом и спокойно улыбнулся.