Восемь возрастов человека
1. Базисное доверие против базисного недоверия
Первое проявление малышом социального доверия обнаруживается в легкости его кормления, глубине сна и ненапряженности внутренних органов. Опыт согласования его непрерывно возрастающих рецептивных возможностей с материнскими приемами обеспечения постепенно помогает ему уравновешивать дискомфорт, вызываемый незрелостью врожденных механизмов гомеостаза. С увеличением времени бодрствования он обнаруживает, что все больше и больше прикосновений, связанных с переживаниями, вызывают чувство дружеской близости, совпадения с ощущением внутреннего благополучия. Формы успокоения и люди, которые их применяют, становятся столь же привычными, как и тревожащий кишечник. Первым социальным достижением младенца в это время оказывается его способность без особой тревоги или гнева переносить исчезновение матери из его поля зрения, поскольку она дает ему и внутреннюю уверенность, и предсказуемое поведение. Такая согласованность, непрерывность и тождественность личного опыта обеспечивают зарождающееся чувство эго-идентичности. Я полагаю, оно зависит от «понимания» того, что существует внутренний набор хранящихся в памяти ощущений и образов, которые прочно связаны с внешним набором знакомых и ожидаемых вещей и людей.
То, что мы здесь называем доверием, соответствует тому, что Тереза Бенедек назвала уверенностью. Если я предпочитаю слово «доверие», то именно потому, что в нем заключено больше наивности и взаимодействия. Про младенца можно сказать: «он доверяет(ся)» в тех случаях, когда было бы слишком сказать, что «он обладает уверенностью (твердо верит)». Кроме того, общее состояние доверия предполагает не только то, что малыш научился полагаться на идентичность и постоянство внешних кормильцев, но и то, что он может доверять себе и способности собственных органов справляться с настойчивыми побуждениями. Поэтому он вправе считать себя настолько надежным, что этим «кормильцам» не стоит опасаться того, что их укусят.
Постоянное опробование и испытание взаимоотношений между внутренним и внешним доходит до решающей проверки во время приступов ярости на стадии кусания. Режущиеся зубы причиняют боль изнутри, а доброжелатели извне оказываются бесполезными либо уходят от единственного сулящего облегчение действия — кусания. Маловероятно, чтобы само по себе прорезывание зубов становилось причиной тех ужасных последствий, которые ему иногда приписывают. Как уже было сказано в общем, в это время младенцу больше хочется «поймать», но он, вероятно, чувствует, что самое желанное — сосок и грудь, внимание и забота матери — ускользают от него. Прорезывание зубов, по-видимому, имеет основное значение и вполне может быть моделью для мазохистской склонности обеспечивать себе мучительное успокоение, получая удовольствие от собственной боли каждый раз, когда не удается предотвратить важную потерю.
В психопатологии отсутствие базисного доверия может быть лучше всего изучено на материале детской шизофрении, хотя постоянная основная слабость такого доверия прослеживается и у взрослых личностей, для которых уход в шизоидное и депрессивное состояние является привычным. Было установлено, что восстановление состояния доверия — главное требование к терапии в этих случаях. Независимо от того, какие условия послужили возможной причиной психотического расстройства, в поведении многих серьезно больных за эксцентричностью и тревогой скрывается попытка добиться социального взаимодействия, стараясь установить границы между сознанием и физической реальностью, между словами и социальными значениями.
Психоанализ признает ранний процесс дифференциации между внутренним и внешним, дающий начало проекции и интроекции, одним из самых глубинных и наиболее опасных механизмов защиты. При интроекции мы чувствуем и действуем так, как будто внешняя добродетель стала внутренней уверенностью. При проекции мы переживаем внутренний грех как внешнее зло, то есть наделяем значимых для нас людей теми пороками, которые на самом деле принадлежат нам. Можно предположить, что эти два механизма — проекция и интроекция — функционируют по образу и подобию того, что происходит у младенцев, когда им хотелось бы экстернализовать страдание и интернализовать удовольствие, — намерение, которое со временем должно уступить место признакам развивающихся (органов) чувств и в конечном счете — доводам рассудка. Эти механизмы обычно возвращаются, когда взрослые переживают периоды острых кризисов любви, доверия и веры и могут служить отличительным признаком отношения к соперникам и врагам у большей части «зрелых» индивидуумов.
Решительное введение устойчивых образцов разрешения нуклеарного конфликта «базисное доверие против базисного недоверия» в жизнь есть первая задача эго и, следовательно, материнского ухода за ребенком. Однако скажем сразу: по-видимому, степень доверия, усвоенного в самом раннем младенческом опыте, зависит не от количества пищи или проявлений любви к малышу, а скорее от качества материнских отношений с ребенком. Матери вызывают чувство доверия такого рода у своих детей, исполняя свои обязанности. Оно сочетает в себе чуткую заботу об индивидуальных потребностях малыша с непоколебимым чувством верности, обусловленных свойственным данной культуре образом жизни. Возникающее у ребенка чувство доверия образует базис чувства идентичности, которое позднее объединяет в себе три чувства: во-первых, что у него «все в порядке»; во-вторых, что он является самим собой; в-третьих, что он становится тем, кого другие люди надеются в нем увидеть. Поэтому в известных границах, заранее определенных как «должное» в уходе за ребенком, ни на этой, ни на последующих стадиях почти не существует фрустраций, которых растущий ребенок не может перенести. Это происходит в том случае, если фрустрация ведет к постоянно пополняемому опыту переживания большей идентичности и непрерывности развития, к конечной интеграции индивидуального жизненного цикла с увеличивающейся принадлежностью к значимым социальным группам и сферам. Родители должны не только управлять поведением ребенка посредством запрещения и разрешения, но и уметь передать ему глубокое, почти органическое убеждение, будто в том, что они делают, есть определенное значение. В конечном счете дети становятся невротиками не из-за фрустраций как таковых, а из-за того, что теряют социальный смысл в этих фрустрациях.
Но даже при самых благоприятных обстоятельствах эта стадия, по-видимому, вносит в психическую жизнь ощущение внутреннего раскола и общей тоски по утраченному раю (и становится прототипической для этих чувств). Именно такому мощному сочетанию чувств лишенности, разделенности и покинутости и должно противостоять базисное доверие на всем протяжении жизни.
Каждая следующая стадия и соответствующий ей кризис определенным образом связаны с одним из базисных элементов общества, так как цикл человеческой жизни и институты человека эволюционировали одновременно. В этой главе после описания каждой стадии мы лишь упомянем о том, какой базисный элемент социальной организации согласуется с ней. Такая связь всегда имеет двусторонний характер: человек привносит в эти институты остатки детского склада ума и юношеского пыла, а от них (пока они остаются актуальными) получает подкрепление навыков и умений, приобретенных в детстве.
Родительская вера, которая поддерживает появляющееся у новорожденного базисное доверие, всегда надеялась на охрану социальных институтов. Но случалось, находила своего сильнейшего врага в религии. Доверие, рожденное заботой, является, по сути, пробным камнем сущности определенной религии. Всем религиям свойственны следующие особенности: периодическая, по-детски непосредственная капитуляция перед Поставщиком (Кормильцем) или Поставщиками, которые раздают как земное богатство и удачу, так и духовное здоровье; демонстрация ничтожности человека, для чего используются покорные позы, смиренные жесты и мимика; признание в молитве и песнопениях проступков, пагубных мыслей и дурных намерений; пламенный призыв к внутреннему объединению под божественным руководством; наконец, постижение того, что личное доверие должно стать общей верой, а личное недоверие — выраженным в виде общего правила грехом. Восстановление же и укрепление индивидуума должно стать частью ритуальной практики многих, а также знаком доверительной атмосферы в данном конкретном обществе. Ранее мы показали, как племена, имеющие дело с одним сегментом природы, развивают коллективную магию, которая, по-видимому, так «ведет переговоры» со сверхъестественными Поставщиками пищи и удачи, как если бы они были разгневаны и их необходимо было умилостивить молитвой и самоистязанием. Первобытные религии — первозданный пласт во всех религиях и религиозная составляющая в каждом индивидууме — изобилуют попытками искупления. Они призваны компенсировать смутные прегрешения против материнской основы и восстановить веру в добродетельность сил вселенной.
Каждое общество и каждое поколение должно находить закрепленную институтами форму почитания, которая получает жизнеспособность из его образа мира — от предопределения до непредсказуемости. Клиницисту остается лишь наблюдать, что гордятся существованием без религии как раз те, чьи дети не в состоянии жить без нее. С другой стороны, много таких, кто, по-видимому, черпает жизненную веру в общественной деятельности или научных занятиях. Опять-таки, немало и тех, кто открыто исповедует веру, но фактически каждым вздохом выражает недоверие и к жизни, и к людям.
2. Автономия против стыда и сомнения
При описании возрастного развития и кризисов человеческой личности как последовательности альтернативных базисных установок (таких, как «доверие против недоверия») мы используем термин «чувство». Подобно «чувству здоровья» или «чувству нездоровья» такие «чувства» пронизывают нас полностью, до самых глубин, наполняют собой сознание и бессознательное. Они одновременно выступают и как механизмы переживания опыта, доступные самонаблюдению, и как образцы поведения, доступные наблюдению других, и как бессознательные внутренние состояния, которые выявляются посредством тестов и психоанализа. В дальнейшем важно иметь в виду все эти три критерия «чувства».
Развитие мышц предоставляет арену для экспериментирования с двумя синхронными наборами социальных модальностей — удерживанием и отпусканием. Как это бывает со всеми социальными модальностями, их основные конфликты могут в конечном счете привести либо к враждебным, либо к доброжелательным ожиданиям и установкам. Поэтому удерживание может стать деструктивным и жестоким захватом или ограничением, а может принять характер заботы — иметь и сохранять. Отпускание тоже может превратиться во враждебное высвобождение разрушительных сил или стать расслабленным «а-а…» и «пусть себе».
Следовательно, внешний контроль на этой стадии должен безоговорочно убеждать ребенка в собственных силах и возможностях. Малыш должен почувствовать, что базисному доверию к жизни, единственной ценности, лишенной вспышек ярости оральной стадии, ничто не угрожает со стороны резкого поворота на его жизненном пути — внезапного страстного желания получить право выбора, требовательно присваивать и упорно уничтожать. Постоянство внешней поддержки должно защищать ребенка от потенциальной анархии его еще неокрепшего чувства различения, его неспособности удерживать и отпускать осмысленно. Когда окружающие поощряют малыша «стоять на своих ногах», они должны оберегать его от бессмысленного и случайного опыта переживания стыда и преждевременного сомнения.
Последняя опасность известна нам лучше всех других. Если постепенно и умело не направлять попытки самостоятельного выбора ребенка (или если самостоятельность ослаблена первоначальной утратой доверия), то он обратит против себя свое стремление различать и воздействовать. Он будет сверх всякой меры воздействовать на самого себя, и у него разовьется не по годам требовательная совесть. Вместо овладения предметами в ходе их исследования путем целенаправленного повторения[9] он станет заложником своего собственного влечения к повторению. Конечно, благодаря такой навязчивости ребенок позже заново научится владеть окружающей средой и добиваться влияния посредством упорного и детального контроля там, где он не мог добиться крупномасштабного совместного регулирования. Эта ложная победа — детская модель для компульсивного невроза. Кроме того, она служит источником инфантильности позднейших попыток во взрослой жизни руководствоваться скорее буквой, нежели духом «закона». Стыд — эмоция недостаточно изученная, поскольку в нашей цивилизации чувство стыда довольно рано и легко поглощается чувством вины. Стыд предполагает, что некто стоит перед другими и понимает, что все на него смотрят. Одним словом, ему неловко. Все видят этого некто, но он не готов быть у всех на виду. Вот почему мы представляем, что стыд — это ситуация, в которой на нас пялят глаза, когда мы неполностью одеты, в ночной рубашке, «со спущенными штанами». Стыд рано выражается в стремлении закрыть лицо или в желании тут же «провалиться сквозь землю». Но, по-моему, это есть не что иное, как обращенный на себя гнев. Тот, кому стыдно, хотел бы заставить мир не смотреть на него, хотел бы, чтобы не замечали его «наготы». Ему хотелось бы уничтожить «глаза мира». Вместо этого он вынужден желать собственной невидимости. Эта потенциальная возможность широко используется воспитательным методом, известном как «пристыживание» (высмеивание), применяемом исключительно «примитивными» народами. Воображаемый стыд предшествует слышимой вине — голосу супер-эго, который говорит о его чувстве собственной никудышности. Его испытывает человек, когда на него никто не смотрит и все вокруг спокойно. Такое пристыживание влияет на усиливающееся чувство собственной ничтожности, которое может развиться, только когда ребенок встает на ноги и когда его способность сознавать позволяет ему сопоставлять относительные возможности своего организма и усилий.
Чрезмерное пристыживание приводит не к действительно правильному поведению, а к скрытой решимости выкрутиться из этого положения, незаметно уйти от него, если, конечно, эта чрезмерность не заканчивается вызывающей наглостью. Есть одна показательная американская баллада, повествующая о том, как убийца, которого собирались вздернуть на виселице перед всей общиной, вместо того чтобы переживать заслуженное возмездие, начинает поносить зрителей, завершая каждую тираду дерзости словами: «Будь прокляты ваши глаза!» Многие маленькие дети, пристыженные сверх меры, могут оказаться хронически предрасположенными бросать вызов подобным образом (хотя для этого им недостает ни должной смелости, ни подобных слов). Я имею в виду лишь то, что существует предел выносливости ребенка (как и взрослого) в отношении требований считать себя, свое тело и свои желания дурными и грязными, равно как и предел веры в непогрешимость тех, кто высказывает на его счет такие суждения. Ребенок может легко переменить взгляд на сложившееся положение и считать злом только то, что это положение существует: удача придет к нему, когда неблагоприятные обстоятельства исчезнут или когда он уйдет от них.
Сомнение стоит в одном ряду со стыдом. Там, где стыд зависит от сознания собственной ответственности и открытости перед другими, сомнение, как показывают мои клинические наблюдения, связано с осознанием своего фронта и тыла — и особенно «зада». Эту обратную сторону тела, с ее агрессивным и либидинальным фокусом в сфинктерах и ягодицах, самому ребенку не дано даже видеть, но другие вполне могут навязывать ей свою волю. «Зад» — это неизведанная область тела маленького человека, где могут безгранично властвовать и куда могут «с боем» вторгаться те, кто обычно стремится уменьшить право малыша на самостоятельность и кто упорно хочет изобразить «гадкими» те продукты кишечника, которые считались бы вполне удовлетворительными, если бы не доставляли хлопот. Это базисное чувство сомнения во всем, что человек оставил сзади, составляет основу более поздних и вербализованных форм компульсивного недоверия. Когда человек становится взрослым, оно находит свое выражение в паранойяльных страхах скрытых преследователей и тайных преследований, угрожающих откуда-то сзади (и изнутри «зада»).
Поэтому исход этой стадии главным образом зависит от соотношения любви и ненависти, сотрудничества и своеволия, свободы самовыражения и ее подавления. Из чувства самоконтроля как свободы распоряжаться собой без утраты самоуважения берет начало устойчивое чувство доброжелательности, готовности к действию и гордости своими достижениями. А ощущение утраты свободы распоряжаться собой и ощущение сверхконтроля со стороны становятся источниками несокрушимой склонности к сомнению и стыду.
Если кому-то из читателей «негативные» силы наших стадий кажутся во всех отношениях преувеличенными, напомним ему: это не только итог работы с клиническими данными. Взрослые, с виду зрелые и отнюдь не невротичные люди, очень чувствительно относятся к возможной позорной «потере лица» и страшатся нападения «сзади». А это не только весьма неразумно и противоречит доступной им информации, но может иметь роковое значение, если соответствующие настроения повлияют, к примеру, на национальную и международную политику.
Мы определили соотношение между базисным доверием и институтом религии. Постоянная потребность индивидуума в том, чтобы его желание снова подтверждалось и определялось существующим порядком вещей, который в то же самое время утверждает и устанавливает пределы желания других, обусловлена институциональным принципом правопорядка. В повседневной жизни так же, как в высоких судебных инстанциях — государственных и международных, — этот принцип определяет привилегии и ограничения, обязанности и права каждого. Чувство справедливого достоинства и законной самостоятельности окружающих ребенка взрослых дают ему, готовому к проявлению инициативы, твердую надежду на то, что поощряемый в детстве вид самостоятельности не приведет к излишнему сомнению или стыду в более позднем возрасте. Таким образом, чувство самостоятельности, воспитываемое у малыша и изменяющееся в ходе жизни, служит сохранению в экономической и политической жизни чувства справедливости, которое поддерживается последним.
3. Инициатива против чувства вины
На каждой стадии развития ребенка происходит развертывание нового качества, которое дает новую надежду и устанавливает новую ответственность для всех. Таким новым качеством, существующим как в форме чувства, так и в форме широко распространенной особенности поведения, является инициатива. Критерий для распознавания всех этих новых чувств и качеств один — кризис. Неумелые действия и страх ребенка, в той или иной степени подавлявшие его активность, помогают разрешению кризиса в том смысле, что кажется, будто ребенок сразу «повзрослел и душой, и телом». Теперь он выглядит «в большей степени самим собой», более любящим, расслабленным и свободным в суждениях, более активным и жизнерадостным. Он волен распоряжаться излишками энергии, что позволяет ему быстро забывать неудачи и приближаться к желаемому (даже если оно кажется сомнительным и, более того, опасным) не приблизительным, а более точным путем. Инициатива добавляет к самостоятельности предприимчивость, навыки планирования и стремление «атаковать» задачу, чтобы быть активным и энергичным. Раньше же своеволие почти всегда подталкивало ребенка к открытому неповиновению или, во всяком случае, к вызывавшей протест независимости.
Я знаю, что слово «инициатива» для многих звучит чисто по-американски и с предпринимательским оттенком. И все-таки инициатива — это необходимая часть любого дела. Человеку необходимо чувство инициативы независимо от того, что он делает и чему учится — от собирания плодов до свободного предпринимательства.
Стадия хождения и стадия инфантильной генитальности добавляют к перечню основных социальных модальностей модальность «делания», то есть «быть занятым чем-то исключительно в корыстных (личных) целях». Нет более простого и более сильного слова для обозначения этой модальности, чем «делать». Оно предполагает получение удовольствия от того, что человек что-то предпринимает (или что-то/кого-то атакует) и достигает цели (побеждает). У мальчиков акцент сохраняется на фаллически-интрузивных модусах, у девочек он переносится на модусы «захватывания». Они проявляются в более агрессивных формах, таких как «вырывание» («похищение»), или в более мягких, например придании себе привлекательности и внушение любви к себе. Опасность этой стадии заключается в возникновении чувства вины за предполагаемые цели и инициируемые поступки. Все это происходит в ходе бурного наслаждения ребенка новым двигательным и ментальным могуществом, актами агрессивного обращения и принуждения. Они быстро выходят далеко за пределы возможностей детского организма и ума, а потому требуют энергичного сдерживания направленной на определенную цель инициативы ребенка. Благодаря самостоятельности ребенок сосредоточивается на том, чтобы держать в стороне потенциальных соперников. Это может приводить к вспышкам ревнивого гнева, чаще всего направленного против посягательств младших братьев и сестер. Инициатива же несет с собой заранее представляемое соперничество с теми, кто оказался первым и, следовательно, может занять то поле деятельности, на которое направлена инициатива данного ребенка. Детская ревность и соперничество, то есть те ожесточенные, хотя по существу тщетные попытки разграничить сферу безоговорочного преимущества, достигают кульминации в финальном состязании за привилегированное положение с матерью. Обычное в этом случае поражение ведет к покорности, чувству вины и тревоги. Ребенок позволяет себе удовольствие быть в фантазиях великаном и тигром, но в сновидениях он изо всех сил убегает от ужасов. В таком случае это стадия «комплекса кастрации», усилившегося страха обнаружить свои половые органы (сейчас уже сильно эротизированные) поврежденными как наказание за фантазии, которые связаны с их возбуждением.
Инфантильная сексуальность и табу инцеста, комплекс кастрации и супер-эго — все соединяется здесь и вызывает тот специфически человеческий кризис, в течение которого ребенок должен уйти от особой, прегенитальной привязанности к родителям и встать на путь медленного превращения в родителя, носителя традиции. Именно здесь происходит самое важное по последствиям разъединение и трансформация эмоциональной позиции, разделение потенциального триумфа человека и потенциального тотального разрушения. И именно здесь ребенок навсегда как бы делится внутри себя. Внутренние органы, которые до этого кризиса в целом отвечали за рост его детского тела и развитие сознания, теперь оказываются разделенными на зачаточный набор, навсегда сохраняющий множество возможностей роста, и основной, поддерживающий и усиливающий самоконтроль, самоуправление и самонаказание.
Итак, совместное регулирование оказывается важной задачей. Ребенок будет получать удовольствие от достижений в усвоении навыка действовать руками и в овладении разными предметами, от умелого обращения с игрушками и от ухода за младшими детьми в том случае, если сейчас он получает удовольствие от управления собой. Тогда он может постепенно развивать чувство моральной ответственности и накапливать некоторые представления об институтах, функциях и ролях, которые будут благоприятствовать его возможному участию в делах.
Конечно, основной набор оказывается сначала детским по природе: то, что на протяжении всей жизни человека его совесть остается частично инфантильной, составляет самую суть человеческой трагедии. Ведь супер-эго ребенка способно быть грубым, безжалостным и непреклонным. Это можно заметить в тех случаях, когда дети слишком жестко контролируют себя и сжимают свое «я» до точки самоуничтожения; когда их послушание становится чрезмерным, более педантичным, чем то, которого хотели добиться родители; или когда у них развиваются глубокие регрессии и стойкие обиды, так как сами родители, оказывается, не живут по законам этой новой совести. Один из глубочайших конфликтов в человеческой жизни — ненависть к тому из родителей, кто служил образцом и исполнителем воли супер-эго, но сам, как выяснилось, пытается выйти сухим из воды, если совершил какие-то проступки, которые ребенок больше не мог терпеть у себя. Подозрительность и способность изворачиваться, образуя смесь с таким качеством супер-эго, как «все или ничего» (характерным для этого выразителя моральной традиции), делает человека морального (точнее, морализирующего) более опасным для его собственного эго, да и для эго всех его окружающих.
Во взрослой патологии резидуальный (остаточный) конфликт, порожденный чрезмерной инициативой, выражается либо в истерическом отрицании, которое вызывает отказ от желания или частичное его исполнение, либо в сверхкомпенсаторном порыве, когда испуганный индивидуум так страстно желает «исчезнуть», что вместо этого «высовывается». Погружение в психосоматическую болезнь также становится обычным делом, как если бы культура вынудила человека рекламировать себя, не зная меры, и настолько идентифицироваться со своей собственной рекламой, будто только болезнь может принести ему спасение.
И здесь мы снова должны считаться не только с индивидуальной психопатологией, но и с той внутренней силой гнева, которая должна быть ослаблена на этой стадии. Точно так же подавляются и сдерживаются излишне оптимистичные надежды и дикие фантазии. Окончательная уверенность в своей правоте — часто главная награда за добропорядочность — позднее может быть обращена на других как постоянный и совершенно нетерпимый поучающий контроль. В этом случае доминирующим стремлением человека становится запрещение, а не направление инициативы. С другой стороны, даже инициатива, которую проявляет нравственный человек, может выходить за пределы самоограничения. Тогда он позволяет другим делать на своей или чужой территории то, что он никогда не сделал бы или не потерпел бы по отношению к самому себе.
Ввиду опасных потенций долгого детства человека было бы неразумно забывать об общем плане этапов человеческой жизни и возможностях руководства «племенем младым», пока оно еще действительно младое. И здесь мы видим, что в соответствии с мудростью основного плана ребенок никогда не учится так быстро и жадно, никогда так стремительно не взрослеет в смысле разделения обязанностей и дел, как на этой стадии своего развития. Он хочет и может заниматься совместными делами, объединяться с другими детьми для придумывания и планирования таких дел, и он стремится получать пользу от своих учителей и подражать идеальным прототипам. Конечно, он по-прежнему идентифицирует себя с родителем своего пола, но теперь уже ищет благоприятные для себя возможности там, где идентификация с делом, вероятно, обещает простор для инициативы без слишком сильного детского конфликта или эдиповой вины и оказывается более реалистической, основанной на духе равенства, который постигается на личном опыте совместной деятельности. Во всяком случае, результат «эдиповой» стадии — не только введение жесткого правления морального чувства, ограничивающего горизонты дозволенного. Она также задает направление движения к возможному и реальному, которое позволяет связать мечты раннего детства с целями активной взрослой жизни. Поэтому социальные институты предлагают детям этого возраста экономический этос в образе идеальных взрослых, узнаваемых по особой форме и функциям и достаточно привлекательных, чтобы заменить собой героев книжек с картинками и волшебных сказок.
4. Трудолюбие против чувства неполноценности
Может показаться, что внутренне ребенок полностью подготовлен для «вступления в жизнь», но тут надо учесть одно обстоятельство: жизнь сначала должна быть школьной жизнью, независимо от того, происходит ли обучение в поле, джунглях или классе. Ребенку приходится забывать былые надежды и желания по мере того, как он учится укрощать свое буйное воображение с помощью законов объективного мира и даже посредством чтения, письма и арифметики. А до того, как ребенок, в психологическом отношении уже готовый к простой роли родителя, способен стать биологическим родителем, он должен побывать в роли работника и потенциального кормильца. С наступлением латентного периода нормально развитый ребенок забывает, или, вернее, сублимирует, настоятельную потребность «делать» людей путем открытого нападения либо поспешно стать «папой» и «мамой». Теперь он учится завоевывать признание, занимаясь полезным и нужным делом. Он овладел ходьбой и модусами органов, убедился на собственном опыте, что в кругу семьи нет осуществимого будущего. Поэтому он охотно соглашается приложить усилия к освоению трудовых навыков и решению задач, которые уводят гораздо дальше, чем простое игровое выражение модусов органа или получение удовольствия от функционирования конечностей. У него развивается усердие, трудолюбие, то есть он приспосабливается к не связанным внутренне законам орудийного мира. Он способен стать крайне прилежной и впитывающей знания составной «частью» производительного труда. Довести производственную ситуацию до завершения — вот цель, которая постепенно вытесняет прихоти и желания игры. Эго ребенка включает в свои границы его рабочие инструменты и навыки, так как принцип работы (Ив Хендрик) приучает его получать удовольствие от завершения работы благодаря устойчивому вниманию и упорному старанию. Во всех культурах дети получают на этой стадии систематическое обучение, хотя, как мы видели в главе об американских индейцах, оно отнюдь не всегда существует в виде привычного нам школьного обучения, которое организуют учителя, уже обученные тому, как учить грамоте. У дописьменных народов и в не требующих грамотности занятиях многое передают взрослые, которые становятся учителями благодаря особому дару и склонностям, а не по назначению. Возможно, еще больше перенимается от старших детей. Таким образом, основы технологии распространяются по мере того, как ребенок оказывается готов к обращению с домашней утварью, рабочим инструментом и оружием, используемым взрослыми. У образованных народов, отличающихся большей специализацией профессий, ребенка обучают прежде всего тем предметам, которые делают его грамотным и обеспечивают, по возможности, самое широкое базовое образование, чтобы можно было расширить выбор возможных профессий. Однако чем более развитой становится профессиональная специализация, тем более неясными оказываются конечные цели инициативы. А чем больше усложняется социальная действительность, тем более туманной оказывается роль отца и матери в ней. По-видимому, школа представляет собой совершенно обособленную, отдельную культуру со своими целями и границами, своими достижениями и разочарованиями.
Опасность, подстерегающая ребенка на этой стадии, состоит в чувстве неадекватности и неполноценности. Если он разочаровывается в своих орудиях труда и рабочих навыках или занимаемом им положении среди товарищей по осваиваемой деятельности, то это может отбить у него охоту к идентификации с ними и определенным сегментом, связанным с рабочими инструментами. Утрата надежды на членство в такой «промышленной» ассоциации может вернуть его назад к более изолированному и менее инструментально-сознательному внутрисемейному соперничеству времен эдипова комплекса. Ребенок испытывает отчаяние от оснащения своего мира орудиями и от своих знаний анатомии, поэтому считает себя посредственным или неадекватным. Именно на этой стадии более крупное общество становится важным, поскольку оно может предоставить ребенку возможности для понимания значимых ролей в технологии и экономике данного общества. Развитие многих детей нарушается, когда в семейной жизни не удалось подготовить ребенка к жизни школьной или когда школьная жизнь не подтверждает надежды ранних стадий.
Говоря о периоде развития трудолюбия, я указывал на внешние и внутренние препятствия в использовании новых возможностей ребенка и не упоминал об обострениях новых человеческих влечений, равно как и о подавленных вспышках гнева, вызванного их фрустрацией. Эта стадия отличается от более ранних тем, что здесь отсутствует естественный переход от внутреннего переворота к новому овладению ситуацией и мастерству. Фрейд называет ее латентной стадией, поскольку бурные влечения в данное время обычно находятся в спячке. Но это лишь временное затишье перед бурей полового созревания, когда все более ранние влечения вновь появляются в новом сочетании, чтобы подчиниться генитальности.
С другой стороны, латентная стадия — самая решающая в социальном отношении стадия. Поскольку трудолюбие влечет за собой выполнение работы рядом и вместе с другими, здесь появляется и развивается осознание технологического этоса культуры. Ранее мы уже указывали на опасность, угрожающую индивидууму и обществу в тех случаях, когда школьник начинает чувствовать, что цвет кожи, происхождение родителей или стиль его одежды, а не желание и воля учиться будут определять его ценность как ученика, а значит, и его чувство идентичности, которым мы непосредственно займемся в следующем разделе. Но существует и другая, более существенная опасность — ограничение человеком самого себя и сужение своих горизонтов до границ области своего труда, на который, как сказано в Библии, он был осужден после изгнания из рая. Если он признает работу своей единственной обязанностью, а профессию и должность — единственными критериями ценности человека, то может легко превратиться в конформиста и неразумного раба техники и ее хозяев.
5. Идентичность против смешения ролей
С установлением добрых первоначальных отношений с множеством навыков и инструментов и наступлением пубертатного периода детство в узком смысле слова подходит к концу. Начинается отрочество, а за ним — и юность. Но в отрочестве и ранней юности все идентичности и непрерывности, на которые эго опиралось до этого, снова в той или иной степени подвергаются сомнению вследствие интенсивного физического роста, соизмеримого со скоростью роста тела ребенка в раннем возрасте. Все это усугубляется половым созреванием. Растущих и развивающихся подростков, в организмах которых происходит физиологическая «революция» и которым необходимо решать реальные взрослые задачи, прежде всего заботит то, как они выглядят в глазах других по сравнению с их собственными представлениями о себе, а также то, как связать роли и навыки, освоенные и ценимые ранее, с профессиональными прототипами дня сегодняшнего. В поисках нового чувства идентичности и преемственности молодым людям приходится вновь вступать в схватку с прошлым, даже если для этого им требуется определить вполне приличных людей на роли своих противников. И они всегда готовы признать незыблемость идолов и идеалов как стражей окончательной идентичности.
Интеграция, теперь уже проходящая в форме эго-идентичности, есть нечто большее, чем сумма детских идентификаций. Она представляет собой сборный опыт способности эго интегрировать все идентификации с опытом либидо, с талантами, развившимися из задатков, и с возможностями, предлагаемыми социальными ролями. В таком случае чувство идентичности эго есть определенная уверенность в том, что внутренняя идентичность и постоянство, подготовленные прошлым индивидуума, сочетаются с идентичностью и постоянством значимости индивидуума для других, которая выявляется в реальной перспективе «карьеры».
Опасность этой стадии заключается в смешении ролей. Если ему предшествует сильное сомнение в собственной половой идентичности, нередки делинквентные и психотические эпизоды. Эти случаи не имеют того фатального значения, которое они получают в другие периоды жизни, если поставлен точный диагноз и применяется адекватное лечение. Однако в большинстве случаев жизнь отдельных молодых людей нарушается неспособностью установить именно профессиональную идентичность. Чтобы уберечься от распада, они временно, так сказать, сверхидентифицируются до внешне полной утраты идентичности с героями банд и компаний. Так открывается период «влюбленности», который никоим образом, даже изначально, не имеет сексуальной подоплеки, за исключением тех случаев, когда нравы предполагают наличие сексуальных отношений. Юношеская любовь — это в значительной степени попытка добиться четкого определения собственной идентичности. При этом расплывчатый образ собственного эго проецируется на другого, чтобы можно было наблюдать его уже отраженным и постепенно проясняющимся. Вот почему в юношеской любви так много разговоров.
Кроме того, молодые люди могут замкнуться в своем кругу и грубо отвергать всех «чужаков», отличающихся от них цветом кожи, происхождением и уровнем культуры, вкусами и талантами, а часто — забавными особенностями одежды, макияжа и жестов, временно выбранных в качестве опознавательных знаков «своих». Важно понимать, но не мириться или разделять, такую нетерпимость как защиту от «помрачения» сознания идентичности. Это связано с тем, что подростки, формируя группировки и принимая шаблоны поведения для себя, своих идеалов и своих врагов, не только помогают друг другу временно справляться с тяжелым положением, в которое они попали, но и извращенно проверяют способность друг друга хранить верность. Готовность к такому испытанию объясняет также и ту привлекательность, которая отличает простые и жестокие тоталитарные доктрины. В умах молодежи тех стран и социальных классов, где она утратила или утрачивает свою групповую идентичность (феодальную, аграрную, родовую, национальную) и сталкивается с глобальной индустриализацией, эмансипацией и расширяющейся коммуникацией, такая привлекательность занимает значительное место.
Подростковый ум есть по существу «замороженный» ум. Это психологическая стадия между детством и взрослостью, между моралью, уже усвоенной ребенком, и этикой, которую еще предстоит постигнуть взрослому. Это идеологический ум. И действительно, общество откровенно обращается с планами на будущее к тем молодым людям, которые полны желания быть принятыми сверстниками в роли «своих». Для этого они готовы пройти процедуру утверждения, участвуя в ритуалах и принимая символы веры и программы, определяющие, что считать злым (порочным), сверхъестественным и враждебным. В поисках социальных ценностей, служащих основанием идентичности, они неизбежно сталкиваются лицом к лицу с проблемами идеологии и элиты в их самом широком смысле. Смысл этот состоит в том, что в пределах конкретного образа мира и предопределенного хода истории к власти всегда приходят лучшие люди, а сама эта власть развивает в людях самое лучшее. Чтобы не впасть в цинизм или апатию, молодые люди должны каким-то образом убедить себя в том, что те, кто преуспевает в ожидающем их взрослом мире, берут на себя обязательство быть лучшими из лучших. Позднее мы обсудим опасности, которые возникают из человеческих идеалов, используемых для управления гигантскими партиями и организациями. Причем безразлично, какими идеологиями при этом они руководствуются — националистическими или интернационалистическими. В последней части этой книги мы обсудим способ, с помощью которого современные революции пытаются разрешить и, кроме того, использовать в своих целях глубокую потребность молодежи в переопределении своей идентичности в индустриализованном мире.
6. Близость против изоляции
Позитивное качество, приобретаемое на любой стадии, необходимо превзойти на следующей. При этом индивидуум должен иметь возможность рискнуть тем, что на предыдущей стадии было для него особо оберегаемой ценностью. Поэтому новоиспеченный взрослый, появившийся в результате поисков и упорного отстаивания собственной идентичности, полон желания и готов объединить свою идентичность с идентичностью других. Он готов к близким связям или, другими словами, способен брать на себя обязательства, касающиеся отношений интимного и дружеского характера. Он может проявлять также нравственную силу, оставаясь верным таким отношениям, даже если они потребуют значительных жертв и компромиссов. Тело и эго должны теперь быть хозяевами модусов органа и справляться с нуклеарными конфликтами. Это необходимо для того, чтобы не дрогнуть перед страхом утраты эго в ситуациях, требующих отказа от себя, как, например, при полной групповой солидарности, в брачных союзах, во время физического единоборства, при попытке воздействия со стороны наставников и прорыве в сознание тайных мыслей и чувств. Избегание такого личного опыта из-за страха утратить эго может привести к глубокому чувству изоляции и последующему самопоглощению.
Обратная сторона близости есть дистанцирование: готовность отделить, а если необходимо — уничтожить те силы и тех людей, чье существование опасно для нас самих и чья «территория», кажется, захватывает пространство наших близких отношений. Проявляемые таким образом предрассудки, находящие применение и поддержку в политике и войнах, — просто более старые отростки на древе того слепого неприятия, которое во времена борьбы за идентичность резко и безжалостно разграничивает «свое» и «чужое». Опасность этой стадии заключается в том, что человек устанавливает интимные, соперничающие и враждебные отношения с теми же самыми людьми. Но по мере того как вырисовываются зоны взрослых обязанностей и когда столкновение соперников освобождается от сексуальных отношений, недруги со временем становятся подвластными тому этическому чувству, которое служит отличительным признаком взрослого человека.
Строго говоря, только теперь и может полностью проявиться истинная генитальность. Значительная часть половой жизни, предшествовавшей этим обязательствам, относится к деятельности, нацеленной на поиск идентичности, либо находится во власти фаллических или вагинальных поединков, которые делают половую жизнь своего рода битвой гениталий. С другой стороны, генитальность все еще слишком часто изображают как постоянное состояние взаимного сексуального блаженства. На этом и можно было бы закончить наше обсуждение генитальности.
Чтобы задать основное направление в данном вопросе, я приведу самое краткое, насколько мне известно, высказывание Фрейда. Очень часто говорят (а злая молва, по-видимому, согласна с этим), что психоанализ как метод лечения заключается в том, чтобы убедить пациента, будто перед Богом и людьми у него есть только одна обязанность — получать полноценные оргазмы с подходящим «объектом», причем регулярно. Конечно, это неправда. Однажды Фрейда спросили, что, по его мнению, обычному человеку следовало бы уметь делать хорошо. Спрашивавший, вероятно, ожидал пространного ответа. Но, как утверждают, Фрейд в отрывисто-грубой стариковской манере сказал: «Любить и работать». Краткость окупается возможностью поразмыслить над этой простой формулировкой: она обретает глубину по мере того, как мы думаем над ней. Когда Фрейд говорил «любить», он, конечно, подразумевал генитальную любовь тоже. Когда он говорил «любить и работать», то имел в виду такую продуктивность работы, которая не поглощала бы индивидуума настолько, что он потерял бы право быть способным к деторождению и любящим человеком. Мы можем только рассуждать так, но мы не в состоянии усовершенствовать формулировку профессора.
Выходит, генитальность дает беспрепятственную возможность проявляться силе оргазма, настолько свободной от прегенитальных помех, что генитальное либидо (а не результат полового акта, или сток, по Кинзи[10]) выражается в гетеросексуальной взаимности с полной чувствительностью пениса и вагины и с судорогообразной разрядкой напряжения во всем теле. Это конкретный способ сказать нечто о процессе, которого мы в действительности не понимаем.
Другими словами, сам факт обретения — через нарастающее волнение от оргазма — истинного опыта взаимодействия двух существ несколько ослабляет враждебность и потенциальный гнев, вызываемые противоположностью мужского и женского, действительности и фантазии, любви и ненависти. Таким образом, доставляющие удовлетворение сексуальные отношения делают секс менее навязчивым, гиперкомпенсацию — менее необходимой, а садистические рычаги управления — излишними.
Озабоченному лечебными аспектами психоанализу никак не удавалось выразить сущность генитальности в виде «формулы», в известном смысле значимой для социальных процессов, затрагивающих все классы, народы и уровни культуры. Та взаимозависимость оргазма, которую имеет в виду психоанализ, по-видимому, легко достигается в социальных классах и культурах, волею судеб оказавшихся ее простым олицетворением. В более сложно организованных обществах этой взаимозависимости мешает такое множество факторов, имеющих отношение к благосостоянию, традициям, возможностям и темпераменту, что скорее подошла бы следующая формула сексуального здоровья. Человек должен, по возможности, уметь добиваться взаимного оргазма, но при этом еще и переносить определенные моменты фрустрации взаимности без чрезмерной регрессии во всех тех случаях, где эмоциональное предпочтение или соображения долга и верности требуют этого.
Иногда психоанализ заходил слишком далеко в своем подчеркивании генитальности как универсального лекарства для общества. Тем самым он подтолкнул к новой (пагубной) привычке и снабдил новым предметом потребления тех, кто хотел именно так интерпретировать его учение. Но он не всегда указывал все цели, которые генитальность фактически должна бы, а теоретически — обязана заключать в себе. Для того чтобы получить прочное социальное значение, мечта о генитальности должна включать взаимность оргазма с любимым партнером другого пола, с которым человек может и хочет разделить взаимную верность и с которым он может и охотно готов регулировать циклы:
• работы;
• воспроизведения потомства;
• отдыха.
И все это для того, чтобы обеспечить все стадии удовлетворительного развития и для потомства.
Очевидно, что такое утопическое достижение в больших масштабах не может стать индивидуальной, да и терапевтической задачей тоже.
Но нельзя считать генитальность и чисто сексуальной проблемой. Она есть неотъемлемая составляющая присущих данной культуре регулируемых способов подбора сексуальных партнеров, сотрудничества и соперничества.
Опасность этой стадии — изоляция, то есть избегание контактов, которые обязывают к близости. В психопатологии это нарушение может приводить к проблемам «тяжелого характера». Но существуют и формы партнерства, равнозначные изоляции вдвоем. Они ограждают обоих партнеров от необходимости напрямую столкнуться со следующим критическим событием — развитием генеративности.
7. Генеративность против стагнации
В этой книге акцент делается на стадиях детства, иначе раздел о генеративности стал бы центральным, так как это понятие связано с эволюционным развитием, которое сделало человека существом, способным обучать, создавать и обучаться. Характерное для наших дней упрямство в преувеличении зависимости детей от взрослых часто скрывает от нас зависимость старшего поколения от младшего. Взрослому человеку необходимо быть нужным, и на стадии зрелости он нуждается в поощрении и ободрении со стороны тех, кого произвел на свет и о ком должен заботиться.
С этой точки зрения генеративность — это прежде всего заинтересованность в обустройстве жизни и наставлении нового поколения. Хотя существуют отдельные лица, которые вследствие жизненных неудач или особой одаренности в какой-то области деятельности этим не озабочены. И действительно, подразумевается, что понятие генеративности можно отчасти объяснить с помощью таких синонимов, как продуктивность и креативность, которые, однако, не могут заменить его.
Психоаналитикам потребовалось какое-то время, чтобы понять: способность самозабвенно погружаться в игру тел и душ ведет к постепенному расширению интересов эго и к либидинальному вкладу в то, что за этим следует. Поэтому генеративность — весьма важная стадия как психосексуального, так и психосоциального сроков развития. В тех случаях, когда такого обогащения не удается достичь, возвращается навязчивая потребность в псевдоблизости, часто — с глубоким чувством застоя и обеднением личной жизни. Тогда эти люди начинают баловать себя, как если бы каждый из них был своим собственным и единственным ребенком. А там, где для этого есть благоприятные условия, ранний упадок сил — физический или психологический — становится средством сосредоточения заботы на самом себе. Однако сам факт наличия детей или даже желание иметь их еще не генеративность. На деле некоторые молодые родители страдают, по-видимому, от того, что их умение развивать эту стадию формируется с опозданием. Причины отставания часто можно обнаружить во впечатлениях раннего детства; в чрезмерном себялюбии, основанном на слишком напряженной актуализации себя как преуспевающей личности; и наконец (здесь мы снова возвращаемся к истокам), в недостатке веры, «доверия к роду человеческому», которое побуждало бы ребенка чувствовать себя так, будто он желанная надежда и единственная забота общества.
По поводу институтов, охраняющих и укрепляющих генеративность, можно лишь сказать, что все социальные институты систематизируют этику преемственности. Даже там, где философская и духовная традиции предполагают отречение от права производить потомство или продолжать свой род, такое преждевременное обращение к «вечным заботам» — непременному атрибуту монашеских орденов — стремится одновременно решить вопрос о своей связи с заботой о тварях земных и с милосердием, которое, как считается, превосходит генеративность.
Если бы это была книга о взрослости, было бы необходимо и весьма полезно сравнить здесь экономические и психологические теории (начиная с неожиданных конвергенций и дивергенций Маркса и Фрейда) и перейти к обсуждению отношения человека к продуктам своего труда и потомству.
8. Целостность эго против отчаяния
Только тот, кто заботится о делах и людях и адаптировался к победам и поражениям, неизбежным на пути человека — продолжателя рода или производителя материальных и духовных ценностей, только тот может со временем получить результат, пройдя все семь стадий. Я не знаю лучшего слова для обозначения такого результата, чем целостность эго. Не располагая четким определением, я укажу несколько составляющих этого душевного состояния. Это уверенность эго, сохранившая свое стремление к порядку и смыслу. Это постнарциссическая любовь человеческого эго — не себя(!) — как переживание опыта, который передает некий мировой порядок и духовный смысл, независимо от того, дорого ли за него заплачено. Это принятие своего единственного и неповторимого цикла жизни как чего-то такого, чему суждено было произойти и что не допускало никаких замен. В свою очередь, это подразумевает новую, отличную от прежней, любовь к своим родителям. Это товарищеские отношения прошлых лет, когда формировался определенный образ жизни, занятия и увлечения. Даже сознавая относительность разных стилей жизни, которые придавали смысл человеческим устремлениям, обладатель целостности эго готов защищать достоинство собственного стиля от всех физических и экономических угроз. Он знает, что отдельная жизнь есть лишь случайное совпадение одного-единственного жизненного цикла с одним и только одним отрезком истории, что для него вся человеческая целостность сохраняется или терпит крах вместе с тем единственным типом целостности, которым ему дано воспользоваться. Поэтому для отдельного человека тип целостности, принятый в его культуре или цивилизации, становится «вотчиной души», гарантией и знаком моральности его происхождения (как говорил Кальдерон, «…но честь / Это покровительство души»).
При таком окончательном сплочении смерть теряет свою мучительность.
Отсутствие или утрата объединенного в одно целое эго выражается в страхе смерти: единственный и неповторимый жизненный цикл не принимается как завершение жизни. Отчаяние выражает сознание того, что времени осталось мало, слишком мало, чтобы попытаться начать новую жизнь и найти иные пути к целостности. Отвращение скрывает отчаяние, хотя часто — только когда накопится «масса мелких отвращений», которые так и не складываются в одно большое раскаяние: «Тысяча небольших разочарований в себе не вызывает угрызений совести, но происхождение их малопонятно». (Ростан)
Чтобы стать действительно взрослым, каждый индивидуум должен в достаточной степени развить у себя все вышеупомянутые качества эго. Так что мудрый индеец, истинный джентльмен и коренной крестьянин выделяют и узнают конечную стадию целостности друг друга. Но каждый субъект культуры, развивая свой особенный тип целостности, обусловленный конкретными историческими обстоятельствами, использует особую комбинацию противоречий наряду со специфическими поощрениями и запрещениями инфантильной сексуальности. Инфантильные конфликты становятся созидательными, только если получают постоянную и надежную поддержку культурных институтов и определенных прогрессивных классов, их представляющих. Для того чтобы приблизиться к состоянию целостности или испытать его, индивидуум должен уметь следовать представителям образа в религии и политике, экономике и технологии, аристократической жизни, искусствах и науке. Следовательно, целостность эго предполагает эмоциональную интеграцию, которая благоприятствует причастности человека как посредством следования лидерам, так и через принятие ответственности лидерства.
Словарь Вебстера поможет нам закончить этот очерк, ссылаясь на прием обрамления. Доверие (первая из ценностей нашего эго) определяется в нем как «гарантированная уверенность в честности другого», то есть как твердая уверенность в последней из наших ценностей.
Я подозреваю, что Вебстер имел в виду бизнес, а не младенцев, и скорее хорошую репутацию, чем веру. Но сама формулировка остается в силе. И, по-видимому, об отношениях между целостностью взрослого и младенческим доверием можно сказать по-другому: здоровые дети не будут бояться жизни, если окружающие их старики обладают достаточной целостностью, чтобы не бояться смерти.
9. Эпигенетическая карта
В нашей книге особое значение придается стадиям детства. Однако упомянутая выше концепция жизненного цикла еще ждет систематического анализа, поэтому я закончу эту главу диаграммой. В ней, как и на диаграмме прегенитальных зон и модусов, главная диагональ представляет собой установленную правилами последовательность психосоциальных приобретений. Они осуществляются по мере того, как на каждой стадии еще один нуклеарный конфликт добавляет новое качество эго, новый критерий накопленной человеческой силы. Пространство ниже диагонали отводится для предшествующих вариантов разрешения каждого из этих нуклеарных конфликтов, и каждый раз они разрешаются с начала. Выше диагонали указываются производные этих приобретений и их трансформаций в созревающей и зрелой личностях.
В основе такого картирования лежат следующие предположения.
1. Человеческая личность развивается поэтапно. Переход на следующий этап предопределяет проявление стойкого интереса растущего индивидуума к расширяющейся социальной среде, желание познавать ее и взаимодействовать с ней.
2. Общество стремится к подобному устройству, когда оно соответствует такой готовности и поощряет эту непрерывную цепь возможностей взаимодействия, а также старается обеспечивать и стимулировать надлежащую скорость и последовательность их раскрытия.
В этом и состоит «поддержание человеческого общества».
Однако карта — это лишь инструмент мышления и поэтому не может быть предписанием, которое требуется неукоснительного выполнять на практике, воспитывая и обучая ребенка, в психотерапии или же в методологии исследования детей. Представляя психосоциальные стадии в виде эпигенетической карты, аналогичной той, что использовалась во второй главе для анализа психосексуальных стадий по Фрейду, мы фиксируем в сознании определенные разграниченные методологические действия. Единственная цель этой работы — облегчить сравнение стадий, впервые распознанных Фрейдом как сексуальных, с другими сроками развития (физического, когнитивного). Но любая отдельная карта очерчивает границы только одного явления. Поэтому нашему эскизу психосоциального развития вовсе не следует вменять в вину, что в него намеренно включены туманные утверждения общего характера, касающиеся других сторон развития, или, если угодно, существования. Хотя на этой карте, например, и отражена последовательная цепь конфликтов или кризисов, мы не сводим все развитие к ряду кризисов. Мы лишь утверждаем, что психосоциальное развитие происходит посредством критических действий, то есть поворотных пунктов, моментов выбора между прогрессией и регрессией, интеграцией и задержкой.
Сейчас было бы полезно расшифровать методологические предпосылки эпигенетической матрицы. Выделенные квадраты главной диагонали одновременно означают и последовательность стадий, и постепенное развитие органических компонентов. Иначе говоря, наша карта придает определенную форму временной прогрессии разделения органов. Она показывает, во-первых, что каждый критический пункт психосоциального «штатного расписания» методически связан со всеми остальными, а они все, в свою очередь, зависят от правильного развития в правильной последовательности каждого такого пункта. Во-вторых, каждый пункт существует в определенной форме до того, как обычно наступает его критическое время.
Я говорю, например, что преобладание базисного доверия над недоверием есть первый шаг в психосоциальной адаптации, а преобладание автономной воли над стыдом и сомнением — второй такой шаг. Поэтому соответствующее схематическое изображение выражает ряд фундаментальных отношений, существующих между двумя этими шагами, равно как и некоторые значимые для них обстоятельства. На схеме отражены доминирующее влияние каждого пункта, его кризис и неизменное разрешение на протяжении обозначенной стадии. Но все эти действия должны существовать с самого начала в какой-то форме, так как каждое из них требует интеграции всех остальных. Так, младенец с самого начала может демонстрировать нечто подобное «самостоятельности» в ее специфической форме, когда яростно пытается освободиться, если его чересчур крепко держат. Однако в нормальных условиях только на втором году жизни он начинает сознавать критическую противоположность быть независимым созданием и зависимым существом. Только тогда он готов для окончательной встречи со своим окружением. А оно, в свою очередь, считает себя обязанным передать ребенку собственные представления и понятия о независимости и принуждении, используя для этого способы, которые вносят существенный вклад в характер и жизнеспособность его личности в его культуре. Именно это столкновение и наступающий в результате кризис мы описали на основе опыта для каждой стадии. Говоря о продвижении вперед от одной стадии к следующей, отметим, что главная диагональ указывает ту последовательность, которой обычно придерживаются. Однако и здесь остаются варианты, связанные с темпом и интенсивностью. Индивидуум или культура могут слишком долго оставаться на доверии и продвигаться от ступени I1 через I2 к ступени II2 либо ускоренно идти вперед от ступени I1 через II1 к ступени II2. Но каждое такое ускорение или отставание (относительное) предположительно видоизменяет все более поздние стадии.
Рис. 11
Таким образом, эпигенетическая диаграмма представляет собой систему зависящих друг от друга стадий. Возможно, отдельные стадии изучены более или менее основательно (или же обозначены более или менее точно), но диаграмма предполагает, что их исследование всегда должно вестись с учетом полного изображения стадий. В этом случае диаграмма привлекает мысль исследователя ко всем ее пустым клеткам. Если мы занесли базисное доверие в клетку I1, а целостность — в клетку VIII8, то оставляем открытым вопрос о том, каким могло бы стать доверие на стадии, где господствует потребность в целостности. Точно так же мы оставили открытым вопрос о том, на что оно может походить и как, собственно, его называть на стадии, где доминирует стремление к автономии (II1). Все, что мы намереваемся подчеркнуть, сводится к следующему: доверие, вероятно, развивается по своему собственному плану до того, как оно становится чем-то бо́льшим в том критическом столкновении, где развивается самостоятельность. И так далее, вверх по вертикали эпигенетической матрицы. Если мы предположим, что на последней стадии (VIII1) доверие перешло в зрелую веру, какая только могла сформироваться у пожилого человека в его социальной среде и исторической эпохе, наша карта позволит увидеть не только то, каким мог бы быть такой человек, но и то, какие подготовительные стадии он должен был бы пройти. Из всего этого должно быть ясно, что карта эпигенеза предполагает глобальную форму мышления и переосмысливания, которая оставляет детали методологии и терминологии для последующего изучения.
Впрочем, если оставить этот вопрос совершенно открытым, пришлось бы затем опровергать неправильные применения всей этой концепции в целом. Среди них — предположение о том, что чувство доверия (как и все другие постулированные нами «положительные» чувства) является достижением, которого индивидуум добивается на данной стадии раз и навсегда. Действительно, некоторые авторы так настойчиво стремятся сделать из этих стадий шкалу достижений, что беззаботно пренебрегают всеми «отрицательными чувствами» (базисным недоверием и пр.), которые динамически дополняют «положительные» чувства на протяжении всей жизни.
Предположение, что на каждой стадии достигается ценное качество, невосприимчивое к новым внутренним конфликтам и к изменяющимся условиям, по-видимому, представляет собой проекцию на развитие ребенка той идеологии успеха, которая может быть опасной. Ведь она пропитывает наши личные и общественные мечты и делает нас неспособными к усиленной борьбе за наполненное смыслом существование в новой, индустриальной эпохе истории. Личность постоянно борется с опасностями существования, равно как метаболизм тела борется с распадом. Когда мы сталкиваемся с состоянием относительной стойкости и симптомами ее ослабления у одного и того же человека, мы просто более легко относимся к парадоксам и трагическим возможностям человеческой жизни.
Очищение данных стадий от всего, кроме их «достижений», имеет свою противоположность, которая отражается в тенденции описывать или тестировать их в качестве «черт» или «стремлений» (личности). Причем делается это без какой-либо предварительной попытки установить связь между развиваемой на протяжении этой книги концепцией и близкими другим исследователям понятиями. Хотя сказанное выше и звучит отчасти как сетование, я не намерен замалчивать тот факт, что сам побудил других к ошибочным толкованиям и применениям данной концепции. Я дал этим позитивным силам человека названия, которые благодаря своему прошлому приобрели бесчисленные значения надуманных достоинств, показной воспитанности и всемерных добродетелей. Тем не менее я убежден, что между эго и языком существует внутренняя связь и что вопреки происходящим с ними злоключениям главные слова сохраняют значения, составляющие их сущность.
Впоследствии я попытался составить для книги Джулиана Хаксли (Julian Huxley, Humanist Frame) предварительный перечень ценных качеств, которые эволюция заложила как в основной план стадий жизни, так и в фундаментальный план институтов человека (более подробное обсуждение этого вопроса представлено в главе IV моей книги Insight and Responsibility). Хотя я и не могу обсуждать здесь связанные с этим методологические проблемы (усугубляемые, к тому же, употреблением с моей стороны термина «базисные добродетели»), я все же приведу в качестве приложения перечень этих ценных качеств, потому что они фактически являются несомненными последствиями тех «благоприятных соотношений», которые на каждом шагу упоминаются в главе о психосоциальных стадиях. Вот этот перечень.
• Базисное доверие против Базисного недоверия: Энергия и Надежда.
• Автономия против Стыда и сомнения: Самоконтроль и Сила воли.
• Инициатива против Чувства вины: Направление и Целеустремленность.
• Трудолюбие против Чувства неполноценности: Система и Компетентность.
• Идентичность против Смешения ролей: Посвящение и Верность.
• Близость против Изоляции: Аффилиация и Любовь.
• Генеративность против Стагнации: Производство и Забота.
• Целостность эго против Отчаяния: Самоотречение и Мудрость.
Восемь последних слов (выделенных курсивом) названы базисными добродетелями, поскольку без них и без их восстановления от поколения к поколению все другие, более изменчивые, системы человеческих ценностей утрачивают смысл и актуальность. Из всего этого перечня я смог пока дать более подробную характеристику только одной ценности — верности. (См.: Youth, Change and Challenge, E. H. Erikson, editor, Basic Books, 1963.) Таким образом, и данный перечень представляет собой общую концептуальную схему, внутри которой остается масса возможностей для обсуждения терминологии и методологии.
Рис. 12