Рыбаки лососевой реки
1. Мир племени юрок
Для сравнения давайте от мрачных «воинов без оружия» перейдем к племени рыбаков и собирателей желудей — индейцам юрок, живущим на тихоокеанском побережье.
Основные формы существования сиу и юрок, по-видимому, были диаметрально противоположными. Сиу кочевали по равнинам, поэтому главным для них при ведении хозяйства были представления о перемещении в пространстве. Горизонтами им служили бредущие стада бизонов и передвигающиеся отряды врага. Юрок жили в узкой, гористой, густо поросшей лесом долине реки и вдоль побережья — там, где эта река впадала в Тихий океан. Более того, они сами произвольно установили для себя границы, чтобы изолироваться от остального мира. Индейцы юрок считали, что круг диаметром около 150 миль, разрезанный пополам их рекой Кламат, включал в себя все, что было в этом мире. Они игнорировали остальную часть вселенной и подвергали остракизму как «безумца» или как «выродка» любого, кто решался проникнуть в запредельные территории. Юрок молились своим горизонтам, где, по их представлению, находились сверхъестественные «жилища», откуда щедрые духи посылали им все необходимое для жизни. Это озеро в верховьях реки (не существующее в действительности), откуда течет Кламат; земля за океаном, где находится дом лосося, область неба, которая посылает оленя, и местность на севере побережья, откуда берутся ракушки, служащие деньгами. Востока и запада, юга и севера не существовало, только «вверх по течению» и «вниз по течению», «к реке» и «от реки», а на краю мира (то есть там, где живут соседние племена) действовало эллиптическое «вдалеке и поблизости». Перед нами мир, настолько стремящийся к объединению, насколько его можно таким сделать.
Эти ограниченные пределы существования отличались крайней степенью локализации. Старый индеец попросил меня подвезти его до дома своих предков. Когда мы приехали, он гордо указал на едва видный колышек, торчащий в земле, и сказал: «Вот откуда я родом». Такие колышки хранят родовое имя веками. Фактически участки территории юрок существуют только под именами, поскольку история и мифология увековечили их. В этих мифах не упоминаются горные пики и гигантские калифорнийские мамонтовые деревья, которые производят столь сильное впечатление на белых путешественников. Юрок обычно указывают на ничем не примечательные скалы и деревья как на «источник» событий, чреватых самыми серьезными последствиями. Приобретение и сохранение собственности есть и всегда было тем, о чем индеец племени юрок думает, говорит и молится. Каждый человек, любое родство и каждый поступок может быть точно оценен и стать предметом гордости или нескончаемого спора. Еще до встречи с белыми людьми юрок использовали ракушки разной величины в качестве денег. Индейцы носили их в продолговатых кошелях. Эти ракушки выменивали у другого племени, живущего на удаленной от моря территории. Сами юрок, конечно, никогда не «бродили» поблизости от тех мест на северном побережье, где они могли бы найти такие ракушки в обесценивающем подобную «валюту» количестве.
Маленький, строго очерченный мир юрок, разделенный надвое рекой Кламатом, имеет, если можно так сказать, «открытый в направлении океана рот». Ежегодно в нем происходит мистическое событие — появление несметных стай могучего лосося, которые входят в устье (то есть «рот») Кламата, поднимаются выше сквозь бурные пороги и скрываются в верховьях реки. Там лосось мечет икру и погибает. Спустя несколько месяцев его крохотные потомки спускаются вниз по реке и исчезают в океане, чтобы через два года вернуться к месту своего рождения зрелыми лососями и завершить свой жизненный цикл.
Индейцы юрок говорят о «чистом» образе жизни, а не о «твердом и энергичном» характере, как сиу. Чистота состоит в том, что надо избегать нечистых связей и осквернения, а также в постоянном очищении от возможного загрязнения. Совершив половой акт или даже просто переночевав в одном доме с женщинами, рыбак должен пройти испытание «домом потения». Он входит в такой «дом» через «дверь» — овальную дыру, в которую мог бы пролезть и полный человек. Однако покинуть «дом потения» рыбак может лишь через очень маленькое отверстие, позволяющее только умеренному в еде мужчине, к тому же покрытому потом от священного огня, проскользнуть наружу. Завершить свое очищение мужчина должен купанием в реке. Совестливый рыбак проходит это испытание каждое утро.
Испытание «домом потения» — всего лишь один пример из серии действий, выражающих образ мира, в котором разные каналы природы и анатомия должны находиться в изоляции друг от друга. Ибо говорится: что течет по одному каналу жизни, оскверняется контактом с содержимым других каналов. Лососю и реке не нравится, когда что-то едят в лодке. Моча не должна попадать в реку. Олень будет обходить западню стороной, если пища для него так или иначе соприкоснулась с водой. Лосось требует от путешествующих вверх или вниз по реке женщин соблюдения особых ритуалов, поскольку у женщин может быть менструация.
Только раз в году, когда идет лосось, об этих избеганиях на время забывают. Тогда, соблюдая сложный церемониал, строится прочная запруда, преграждающая путь лососю вверх по реке и позволяющая индейцам заготовить богатые запасы рыбы на зиму. Строительство этой запруды — «крупнейшая техническая затея, предпринимаемая индейцами юрок, или, коли на то пошло, калифорнийскими индейцами вообще, и к тому же — настоящее коллективное занятие» (А. Крёбер). После десяти дней коллективного лова рыбы на берегах реки начинается веселье и разгул сексуальной свободы, напоминающие древние языческие праздники в Европе и аналогичные вольности сиу перед танцем Солнца. Церемония, венчающая сооружение запруды для лова рыбы, есть не что иное, как двойник танца Солнца у сиу. Она начинается грандиозной массовой инсценировкой сотворения мира и содержит живые картины, воспроизводящие прогресс этоса юрок от вольницы к строго очерченному объединению. Оно в конечном счете становится законом и вновь обретенной гарантией непрерывного снабжения со стороны сверхъестественных «поставщиков».
К этим церемониям мы вернемся, когда установим связь между ними и младенчеством индейцев юрок. Сказанного, вероятно, достаточно, чтобы показать: по размерам и структуре мир юрок был весьма не похож на мир сиу или, точнее, был почти полной его противоположностью.
И какие же они разные люди, даже сегодня! После встреч с апатичными хозяевами прерий, прибыв в почти недосягаемую деревню юрок, испытываешь облегчение, смешанное с потрясением от того, что с тобой обращаются как с непрошеным представителем белого меньшинства: велят идти и жить со свиньями.
В низовьях Кламата есть несколько поселений индейцев юрок. Самое крупное из них и самое позднее (со времен золотой лихорадки) — это объединение ряда очень старых поселений. До него, расположенного на солнечном, расчищенном от леса участке, можно добраться только на моторной лодке со стороны побережья или по темным опасным тропам. Решив провести здесь несколько недель, чтобы собрать и проверить сведения о детстве юрок, я сразу же натолкнулся на «подозрительный характер, способный оказать сопротивление», который присущ, по-видимому, индейцам юрок как группе. По счастливой случайности я уже сошелся и работал с несколькими индейцами этого племени, живущими в дельте Кламата. Да и Крёбер подготовил меня к восприятию таких черт характера юрок, как скупость, подозрительность и раздражительность. Поэтому мне удалось удержаться от выражения претензий к их поведению, или, что действительно важно, не дать себя обескуражить. Итак, я поселился в заброшенном лагере у реки в надежде разузнать, что мешало нашему сближению. Оказалось, что на побережье океана я останавливался у смертельных врагов одной влиятельной семьи, живущей выше по реке, и питался у них же. Их длительная вражда началась в восьмидесятые годы прошлого века. Кроме того, эта изолированная община, по-видимому, не могла поверить в мои научные цели. Жители деревни воспринимали меня как агента, приехавшего для проведения расследования по таким делам, как споры о земельной собственности, вызванные обсуждением Акта Говарда-Уилера. Согласно старинным картам, существующим только в памяти народа, земля юрок — это картинка-головоломка, состоящая из общинных земель, земель с общим владением и частной земельной собственности. Сопротивление Акту Говарда-Уилера, запрещавшему индейцам продавать свои земли «неиндейцам», приняло форму споров о том, на что каждый индеец племени юрок мог претендовать и что он мог продать, если Акт будет отменен. Вероятно, в связи с этим жители деревни приписывали мне в качестве одной из моих секретных миссий намерение обманным путем установить права земельной собственности членов общины, что не удалось сделать государственным чиновникам. Вдобавок, смертельная болезнь молодого шейкера[7] и визит высокопоставленного шейкера с севера обострили религиозные проблемы. Шумные моления и танцы наполнили ночной воздух. Против шейкеризма выступал не только государственный врач, осматривавший меня в низовьях реки, плюс те немногие, оставшиеся в живых после того, как испробовали на себе древнее искусство юрокской медицины, но и недавно прибывший в общину миссионер. Он принадлежал к адвентистам седьмого дня и был единственным, помимо меня, белым в этой общине. Любезно раскланиваясь со мной, миссионер, впрочем, не скрывал, что осуждает мое курение, чем дополнительно компрометировал меня в глазах туземцев. Потребовался не один день одинокого ожидания, прежде чем я смог обсудить с некоторыми индейцами их подозрения и найти респондентов, которые дали мне дополнительные сведения, проясняющие общие черты традиционного детства юрок. Но как только конкретный индеец узнает, что ты друг, он теряет свою основанную на давней традиции подозрительность и становится информантом, который держится с большим достоинством.
Я полагаю, устойчивое и откровенно циничное отношение большинства индейцев юрок к белому человеку следует отнести на счет гораздо меньшей внутренней дистанции между юрок и белыми, чем между белыми и сиу. В жизни юрок, стремившихся объединиться вокруг центра, было много такого, что не требовало переучивания с приходом белых. Индейцы племени юрок жили в прочных каркасных деревянных домах, наполовину врытых в землю. Каркасные дома теперешних жителей деревни ставятся рядом с ямами, которые некогда вмещали подземную часть жилищ предков. В отличие от индейца сиу, который внезапно утратил центр своей экономической и духовной жизни с исчезновением бизонов, юрок до сих пор видит и ловит лосося, ест его и разговаривает с ним. Когда в наши дни мужчина племени юрок сплавляет лес по реке, а женщина выращивает овощи, их занятия мало чем отличаются от того, что они делали раньше — изготовления выдолбленных из бревен лодок (бывшего экспортного промысла), собирания желудей и выращивания табака. Главное же, юрок всю свою жизнь имел дело с собственностью. Он знает, как обсудить дело на языке долларов и центов, причем действует с соблюдением всех ритуалов и весьма убедительно. Ему не нужно отказываться от этого «первобытного» умения в ориентированном на деньги мире белых. Поэтому его обиды на США находят иное выражение, чем молчаливая, затаенная форма пассивного сопротивления жителя прерий.
Четвертого июля, когда для участия в продолжавшемся всю ночь ритуальном танце нанимались «плакальщики года», у меня была возможность наблюдать за детьми, собравшимися посмотреть танец, кульминация которого ожидалась лишь к рассвету. Они выглядели сильными, энергичными, но в то же время грациозными и спокойными и на удивление примерно вели себя на протяжении долгой ночи.
2. Юрокская детская психиатрия
Фанни, одна из старейших информантов Альфреда Крёбера, называла себя «доктором». Впрочем, так ее называли и другие. Но я не мог вести с ней профессиональный диалог на равных, когда дело касалось лечения ею соматических расстройств и применения юрокской физиотерапии. Однако Фанни занималась еще психотерапией с детьми, и это давало реальную возможность обменяться мнениями. Она от души смеялась над психоанализом, главные терапевтические принципы которого, как вскоре будет видно, легко поддаются выражению на ее профессиональном языке. Дружелюбие и сердечность этой очень старой женщины излучали какой-то особенный, теплый свет. Когда грусть заставляла ее скрывать быстрый взгляд и улыбку словно за высеченным из камня узором морщин, это была драматичная грусть, абсолютная погруженность в себя, а не та застывшая маска уныния, которую иногда можно увидеть на лицах индейских женщин.
Когда мы приехали, у Фанни как раз было весьма мрачное настроение. За несколько дней до этого, уходя с огорода и бросив беглый взгляд на местность, расположенную в ста футах ниже, где Кламат впадает в океан, она увидела, как небольшой кит заплыл в реку, немного поиграл и пропал из виду. Это происшествие просто потрясло ее. Разве Создатель не установил, что только лососю, осетру и подобной рыбе можно пересекать пресноводную границу? Нарушение границы китом могло означать лишь то, что мировой диск постепенно утрачивал горизонтальное положение, соленая вода входила в речку, и приближался подъем воды, сравнимый с потопом, который уничтожил в давние времена род человеческий. Фанни рассказала об этом только нескольким близким друзьям, давая понять, что катастрофы, возможно, и не будет, если не говорить о ней слишком много.
С этой старой женщиной было очень легко беседовать, так как обычно она находилась в веселом расположении духа и высказывалась откровенно, за исключением случаев, когда обсуждаемый вопрос граничил с табуированными темами. Во время наших бесед Крёбер сидел позади нас, слушая и иногда вступая в разговор. На второй день я вдруг заметил, что он на какое-то время отлучился из комнаты, и спросил, куда он ушел. Фанни весело рассмеялась и сказала: «Он дает тебе шанс спрашивать самому. Теперь ты хозяин».
Каковы причины детских неврозов (плохого настроения, отсутствия аппетита, кошмаров, делинквентности и т. д.) в культуре юрок? Если ребенок после наступления темноты увидит одного из «мудрых людей» — расы маленьких существ, которая предшествовала роду человеческому на земле, — у него развивается невроз. И если его не вылечить, такой ребенок со временем умрет.
«Мудрых людей» описывают так. Ростом они не выше маленького ребенка, всегда бодры, поскольку не знают половых сношений. Они достигают совершеннолетия в шесть месяцев и живут вечно. Потомство производят орально: зачатие происходит, когда женщина съедает вшей мужчины. Что служит родовым отверстием, непонятно, хотя не приходится сомневаться, что у «мудрой женщины» нет «женских внутренностей», то есть влагалища и матки, с наличием которых, как будет показано ниже, связывается грех и нарушение общественного порядка в этом мире.
Отметим еще раз, что «мудрые люди» похожи на детей. Они маленькие, способны к оральному зачатию и обладают навыками магии. Им незнакомы генитальность, вина и смерть. Их видят только дети и опасными они могут быть только для них, поскольку дети еще фиксированы на более ранних стадиях и могут двигаться в обратном направлении в тех случаях, когда сила дневного света идет на убыль. Тогда, начиная грезить, они могут прельститься ребячливостью «мудрых людей» и их интуитивным, даже анархическим образом действий, ведь «мудрые люди» обходятся без социальной организации. Они существа, сотворенные Богом, однако не знают генитальности и, следовательно, того, что значит быть «чистым». Таким образом, «мудрые» человечки вполне могли бы служить проекцией прегенитального состояния детства на филогению (историческое развитие организма) и доисторический период.
Если ребенок жалуется на боль или ведет себя беспокойно (признаки того, что он, возможно, видел «мудрых людей»), его бабушка идет на огород, к ручью или куда-то еще, где, как ей сказали, он играл в сумерках, и там громко плачет и обращается к духам: «Это наш ребенок, не причиняйте ему вреда». Если это не помогает, тогда просят соседскую бабушку «спеть ее песню» больному ребенку. У каждой бабушки есть своя собственная песня на такой случай. В культурах американских индейцев, по-видимому, развито удивительное понимание амбивалентности. Именно она указывает на то, что во время некоторых кризисов близкие родственники оказываются бесполезными в плане воспитания или терапии. Если и соседская бабушка не в силах помочь, обращаются к Фанни, а за лечение назначается цена. Фанни говорит, что чувствует «приближение» пациента: «Иногда я не могу заснуть. Значит, кто-то разыскивает меня, чтобы я шла и лечила. Я не пью воду и, конечно, кто-нибудь приходит. „Фанни, я пришел за тобой, я дам тебе десять долларов“. — Я говорю: „Я стою пятнадцать“. — „Хорошо“».
Ребенка приносят всей семьей и кладут на пол в «гостиной» Фанни. Она курит свою трубку, чтобы «войти в силу». Затем, если это необходимо, мать и отец удерживают ребенка, пока Фанни высасывает первую «хворь» из его пупка. Эти «хвори», соматические «причины» болезни (хотя они, в свою очередь, могут быть вызваны дурными желаниями), выступают в мысленном воображении как своего рода слизистая, окровавленная материя. Чтобы подготовить себя к этому, Фанни должна воздерживаться от воды в течение установленного срока. По сообщениям одного информанта, «когда она начинает высасывать, ее подбородок как бы обшаривает ваш позвоночник, косточка за косточкой, но это не приносит никакого вреда». Однако каждая «хворь» имеет «пару»: нить слизи ведет Фанни к местонахождению такой «пары», которая также высасывается.
Мы видим, что для индейцев юрок болезнь является двуполой. Они представляют, что болезнь одного пола находится рядом с центром тела, который наиболее чувствителен к колдовству. А болезнь другого пола забредает в поврежденный орган, подобно блуждающей матке в древнегреческой теории истерии или катексису в психоаналитической теории.
Проглотив две или три «хвори», Фанни идет в угол и садится лицом к стене. Затем засовывает четыре пальца (исключая большой) в рот, вызывая рвотные позывы и удаляя из себя слизь в корзину. Когда Фанни чувствует, что проглоченные ею «хвори» подступают к горлу, она подносит руки, сложенные «наподобие двух ракушек», ко рту и отхаркивает «хворь» ребенка в ладони. Затем Фанни танцует, заставляя «хвори» исчезнуть. Она повторяет эту процедуру до тех пор, пока не почувствует, что все «хвори» ушли из ребенка.
Затем начинается интерпретация по-юрокски. Фанни снова курит, танцует и входит в транс. Она видит огонь, облако, дымку; опять садится, снова набивает трубку, делает большую затяжку. После этого ее посещает видение, наполненное бо́льшим внутренним смыслом. И тогда Фанни сообщает собравшейся семье, например, такое: «Я вижу старуху, сидящую на Лысых холмах и желающую плохого другой женщине. Вот почему этот ребенок заболел». Едва она успевает сказать это, как бабушка больного ребенка встает и признается в том, что именно она однажды сидела на Лысых холмах и насылала порчу на другую женщину. Или Фанни говорят: «Я вижу мужчину и женщину, занимающихся делом (то есть совершающих половой акт), хотя мужчина просил у духов удачи и не должен прикасаться к женщине». На этот раз отец или дядя ребенка встают и сознаются в грехе. Иногда Фанни приходится обвинять в колдовстве или порочности умершего, и тогда сын или дочь покойного со слезами признают его вину.
Похоже, Фанни имеет некий список грехов (сопоставимый с перечнем «типичных событий» наших психотерапевтических школ), которые в ритуальных обстоятельствах она связывает с определенными расстройствами. Таким образом она заставляет людей признавать в качестве фактов их намерения и стремления, вполне предсказуемые, если принять во внимание структуру культуры юрок. А подобное признание благоприятно влияет на внутреннее спокойствие любого человека. Занимая высокое положение в примитивном сообществе, Фанни, конечно же, пользуется слухами, чтобы узнавать о слабости своих пациентов еще до встречи с ними. Кроме того, она достаточно опытна, чтобы читать их лица во время своих магических занятий. Когда она связывает чувство вины, производное от скрытой агрессии или порочности, с симптомами болезни конкретного ребенка, то делает это с достаточными психопатологическими основаниями. Поэтому неудивительно, что невротические симптомы обычно исчезают после того, как Фанни точно указала главный источник двойственности в данной семье и спровоцировала публичное признание.
3. Воспитание ребенка индейцами юрок
Вот некоторые сведения о детстве в мире юрок. Рождение ребенка охраняется оральными запретами, помимо соблюдаемых сиу генитальных запретов. Во время родов мать должна держать рот закрытым. Отец и мать не едят ни оленины, ни лосося до тех пор, пока у новорожденного не заживет пупок. Нарушение этого табу, по мнению индейцев юрок, служит причиной судорожных припадков у ребенка.
В течение первых десяти дней новорожденного кормят не грудью, а дают ему ореховый суп из маленькой скорлупки. Кормление грудью начинается с традиционной индейской щедростью и частотой. Однако, в отличие от сиу, юрок устанавливают срок, когда младенца следует отнимать от груди. Это примерно шесть месяцев или приблизительно в период прорезывания зубов. Таким образом, у юрок, в отличие от других американских индейцев, период кормления грудью сокращен до минимума. Отнятие от груди называется «забывание матери» и при необходимости мать уходит от малыша на несколько дней. Первая твердая пища — лосось или оленина, крепко просоленные с морской водорослью. У юрок соленая пища — это «сладкое». Попытка ускорить достижение ребенком самостоятельности путем раннего отнятия от груди является, по-видимому, частью общей тенденции, когда малыша поощряют оставлять мать и отказываться от ее поддержки как можно раньше. Это начинается еще в утробе матери. Беременная женщина мало ест, собирает и носит дрова и вообще предпочитает делать работу, заставляющую ее нагибаться вперед, чтобы плод «не опирался на позвоночный столб», или, иначе говоря, не расслаблялся и не полулежал на опоре. Она часто массирует живот, особенно когда естественное освещение становится тусклым. Таким образом она заставляет плод бодрствовать и предупреждает тем самым раннее стремление вернуться к доисторическому периоду, в котором, как мы видели, кроется начало всех неврозов.
Чтобы дать свободу матери, потребуется не только раннее отнятие от груди. Колыбель малыша устроена таким образом, что ноги его остаются открытыми, и, начиная с двенадцатого дня, бабушка массирует их, стимулируя ребенка к раннему ползанию. Как только малыш достигает значительных успехов в ползании, родители могут возобновить прерванные половые сношения. Это обязательное правило. Младенцу не дают спать в конце дня и ранним вечером, опасаясь, как бы сумрак не поселился в его глазах навсегда. То есть первый постнатальный кризис ребенка юрок качественно отличается от аналогичного кризиса, переживаемого маленьким сиу. Он характеризуется близостью во времени таких событий, как прорезывание зубов, принудительное отнятие от груди, поощрение ползания и раннее возвращение матери к половой жизни и новым родам.
Мы указывали на связь между оральным воспитанием младенца сиу и желаемыми чертами характера охотника прерий. И ожидали, что новорожденный юрок встречает совершенно иной прием. Действительно, ребенка здесь подвергают раннему, а если необходимо, то и резкому отнятию от груди перед или сразу за наступлением стадии кусания. Это происходит уже после того, как с помощью целого арсенала средств у него отбивают охоту чувствовать себя слишком комфортно в чреве матери и рядом с ней. Его готовят быть рыбаком — тем, у кого сети расставлены для добычи, которая придет к нему, если только он ведет себя хорошо и умеет вовремя попросить. Установка индейца юрок в отношении сверхъестественных «поставщиков» — это пожизненное пылкое «пожалуйста», подкрепляемое, по-видимому, остатками инфантильной тоски по матери, от которой его так быстро оторвали. Хороший юрок характеризуется способностью плакать во время молитвы, чтобы расположить к себе потусторонние силы, которые посылают пищу. Полные слез слова «я вижу лосося», произносимые с верой в вызванную им же самим галлюцинацию, как считает юрок, привлекут к нему лосося. Однако рыбак должен делать вид, что не слишком нетерпелив в своем желании, чтобы добыча не ускользнула от него, и должен убеждать себя, что не собирается причинять лососю реального вреда. Согласно представлениям юрок, лосось говорит: «Я буду путешествовать по всей реке. Я буду оставлять чешую на сетях, и она превратится в лосося, но я, сам я, пройду мимо и не буду убит».
Этой концентрации на источниках питания нельзя достичь без второй фазы орального воспитания, которая начинается в том возрасте, когда ребенок «понимает смысл», то есть способен повторить то, что ему сказали. Утверждают, что когда-то принятие пищи у юрок было настоящей церемонией ограничения. Ребенка постоянно предостерегали, чтобы он не хватал съестное поспешно ни при каких обстоятельствах, никогда не брал еду без спроса, всегда ел медленно и никогда не просил добавки. Подобное пищевое пуританство вряд ли существовало у других первобытных племен. Во время принятия пищи поддерживался строгий порядок размещения едоков. А ребенка учили предписанным манерам еды, например, захватывать ложкой небольшое количество пищи, медленно подносить ложку ко рту, опускать ее одновременно с пережевыванием и прежде всего — мечтать разбогатеть в течение всего процесса. Есть полагалось молча, дабы каждый мог сосредоточиться на своих мыслях о деньгах и лососе. Возможно, именно это ритуальное поведение помогло подняться до уровня галлюцинаций той жажде потребления, окрашенной тоской по прошлому, которая могла быть вызвана ранним отнятием от груди и отлучением от матери на стадии сильного желания кусать. «Принятие желаемого за действительное» целиком было поставлено на службу экономическим стремлениям. Индеец племени юрок мог заставить себя видеть деньги, развешанные на деревьях, или лосося, плывущего по реке во время мертвого сезона. Он верил, что эта вызванная им галлюцинация приведет к соответствующему действию «поставщиков». Позднее энергия генитальных фантазий используется все для того же экономического стремления. В «доме потения» юноша будет постигать два искусства — думать о деньгах и не думать о женщинах.
Рассказываемые детям мифы особо подчеркивают ненормальность нехватки сдерживающего начала в человеке. Они выделяют одну характерную черту в облике животных и используют ее в качестве аргумента в пользу «чистого поведения». Плешивость канюка — результат того, что он от нетерпения сунул голову в миску с горячим супом. Азартный угорь проиграл все свои кости в карты. Хохолок вечно бранящейся голубой сойки — это ее клитор, который она оторвала и приладила к голове, когда однажды настолько позавидовала мужу, что разозлилась на него.
Вечно голодный медведь женился на голубой сойке. Как-то раз они развели огонь, и медведь послал сойку раздобыть еды. Она принесла один-единственный желудь. «И это все?» — спросил медведь. Голубая сойка рассердилась и бросила желудь в огонь. Это действительно был единственный желудь в их лесу, хотя она обшарила все вокруг. Медведь выхватил из огня горящий желудь и тут же проглотил его. Ему стало ужасно плохо. Птицы пробовали петь для него, но это не помогало. Ничто не помогало. Тогда колибри сказала: «Ложись и открой рот». И она пулей пролетела сквозь медведя. Ему сразу полегчало. Вот почему у медведя такой большой анус. И вот почему он не может удерживать фекалии.
Это приводит нас к анальной фазе. В детстве юрок, по-видимому, не придают какого-то особого значения фекалиям или анальной зоне. Скорее, имеет место общее избегание любых осквернений, вызываемых контактом противодействующих жидкостей и веществ. Ребенок рано узнает, что нельзя мочиться в реку или любой связанный с ней ручей, так как лососю, живущему в ней, не понравилось бы плавать в моче человека. Значит, смысл этого запрета не только в том, что моча — «грязная», но и в том, что разные проводящие системы человеческого организма вырабатывают жидкости, враждебные и разрушающие друг друга. Такое пожизненное систематическое избегание требует специальных защитных механизмов, связанных с личностью и идентичностью индейцев юрок. И действительно, формальное поведение юрок обнаруживает все характерные особенности, которые, как показал психоанализ, по Фрейду и Абрахаму, имеют символическое значение у пациентов с «анальной фиксацией»: компульсивную ритуальность, мелочное пререкание, недоверчивую скупость, сбережение накоплений и т. д. В нашем обществе компульсивность часто служит выражением как раз такого общего избегания загрязнений, которое матери, страдающие фобиями, фокусируют на анальной зоне. Но в нашей культуре компульсивность усиливается пунктуальностью и аккуратностью, отсутствующим в жизни племени юрок.
Фундамент генитальных установок юрок закладывается в более раннем условно-рефлекторном обучении ребенка, в результате которого он подчиняет все инстинктивные влечения экономическим соображениям. Девушка знает, что «наградой» за целомудрие, или, как сказали бы мы, за безупречную репутацию, будет муж, способный заплатить за нее хороший выкуп. А ее последующее положение и положение ее детей и внуков будет зависеть от той суммы, которую будущий муж, сватаясь, предложит ее отцу. С другой стороны, юноша стремится накопить капитал, достаточный для того, чтобы купить достойную жену и расплатиться полностью. Если бы приличная девушка забеременела от него раньше, чем он смог заплатить за нее весь выкуп, ему пришлось бы влезть в долги. Среди индейцев юрок все нарушения характера и антиобщественное поведение взрослых объясняется тем, что за мать, бабушку или прабабушку правонарушителя «не было заплачено полностью». По-видимому, это означает, что мужчина, о котором идет речь, настолько сильно хотел жениться, что взял жену «в кредит», уплатив лишь первый взнос и не будучи способным платить дальше. Тем самым он доказал, что (употребляя нашу терминологию) его эго оказалось чересчур слабым, чтобы объединить половые потребности и экономические возможности. Однако там, где секс не конфликтует с богатством, к удовлетворению половых потребностей относятся снисходительно и с юмором. На то, что половая связь неизбежно влечет за собой процедуру очищения, реагируют скорее как на обязанность или неудобство, но сама необходимость очищения не бросает тень ни на секс как таковой, ни на особенности женского организма или отдельных женщин. Среди индейцев юрок вообще отсутствует чувство стыда за обнаженное тело. Если молодая девушка между менархе и замужеством избегает купаться обнаженной с другими, то только чтобы не раздражать остальных признаками менструации. В остальных случаях каждая вольна купаться, как ей нравится, в любой компании.
Как мы уже знаем, дети индейцев сиу учились соединять двигательные и генитальные модусы с охотой. Индеец сиу в своей кажущейся сексуальности имел фаллически-садистическую ориентацию в том смысле, что преследовал все, что бродило по прерии: дичь, врага, женщину. Индеец юрок в этом отношении оказывается скорее фобическим и подозрительным, недоверчивым. Он избегает быть пойманным в ловушку, ведь даже бог не уберегся от этого. Создатель мира юрок был необычайно сильным и крепким малым, который странствовал повсюду, подвергая мир опасности, и никто не мог усмирить его. Сыновья уговаривали его покинуть этот мир. Он обещал быть хорошим богом. Но однажды он рискнул спуститься по побережью дальше, чем это сделал бы любой благоразумный и благовоспитанный человек, и увидел женщину-ската, которая лежала на мели, зазывно раскинув ноги. (Рыба-скат, говорят юрок, похожа на «внутренности женщины».) И бог не смог устоять перед ней. Но как только он вошел в нее, она зажала его член влагалищем, обвила его тело ногами и насильно увлекла с собой в океан. Это предание показывает, куда заводит страсть, необузданная и блуждающая в поисках. В законно ограниченном мире юрок, который был создан сверхсознательными сыновьями бога-правонарушителя, здравомыслящий мужчина избегает быть «пойманным в ловушку» дурной женщиной или оказаться в неподходящее время в неподходящем месте, причем под «дурными» и «неподходящими» понимаются любые обстоятельства, подвергающие риску его блага как экономической единицы. Научиться избегать этого значит стать «чистым» человеком, человеком «со здравым смыслом».
4. Сравнительный обзор мира юрок
В соответствии с ранее применявшимися критериями классификации, миры сиу и юрок — это примитивные миры. Они высоко этноцентричны, озабочены исключительно племенным самоуправлением в отношении ограниченного сегмента природы и созданием достаточного количества орудий, а также использованием соответствующей магии. Мы установили, что мир индейцев юрок ориентирован по предостерегающе-объединяющим линиям, тогда как мир сиу характеризуется мощной направленностью от центра к периферии.
Как общество индейцы юрок почти не имели иерархической организации. Ставка делалась на взаимную бдительность в ежедневном соблюдении мельчайших различий в преимуществе. Практически у юрок не существовало «национального» чувства и, как я забыл указать, никакого стремления воевать. Индеец юрок мог верить в то, что «видеть» лосося означало заставить его прийти. Точно так же он, по-видимому, принимал на веру, что способен не допустить войны, просто «не видя» потенциальных врагов. Известно, что живущие в верхнем течении Кламата племена юрок игнорировали враждебные индейские племена, которые пересекали их территорию, чтобы вести войну с другими юрок в низовьях реки. Война была делом тех, кого она непосредственно затрагивала, а не вопросом национальной или племенной лояльности.
Итак, индейцы юрок чувствовали себя безопасно в созданной ими системе избеганий, а именно избеганий быть втянутыми в драку, в осквернение, в невыгодную сделку.
Жизнь каждого индейца начиналась с раннего отлучения от материнской груди и последующего предписания мальчикам избегать матери, не заходить на ее жилую половину и вообще остерегаться коварных женщин. В мифах юрок создатель изгоняется из этого мира, потому что его поймала в ловушку и насильно похитила женщина. Хотя страх быть пойманным в ловушку таким образом господствовал в их избеганиях, индейцы юрок жили с постоянным намерением вырвать преимущество у другого.
В мире юрок реку Кламат можно уподобить пищевому каналу, а ее устье — рту и горлу, постоянно открытым в направлении горизонта, откуда приходит лосось. И образ мира юрок настоятельно предлагает оральный модус включения. На протяжении всего года молитвы племени юрок уходят к горизонту, уверяя в смирении и отрицая желание принести вред. Однако раз в год юрок слезными мольбами приманивают своего бога обратно в этот мир, и продолжается это ровно столько, сколько нужно для того, чтобы расположить бога к себе и… поймать его лосося. Так же как мир сиу находит свое высшее выражение в представлениях, сопровождающих танец Солнца, мир юрок инсценирует все стоящее за ним в течение тех наполненных восторгом дней, когда община строит запруду для рыбы. Постепенно смыкаясь, как гигантские челюсти, две части запруды строились с противоположных берегов реки. Челюсти смыкаются — и добыча в ловушке. Создатель в очередной раз омолаживает этот мир, без особой охоты передавая ему свои способности, чтобы в итоге оказаться изгнанным еще на год. Опять же, как и в случае племени сиу, эта обрядовая кульминация наступает за циклом ритуалов, которые касаются зависимости людей от сверхъестественных «кормильцев». В то же время обряд представляет собой грандиозную коллективную игру, отражающую самую раннюю опасность в жизненном цикле индивидуума: онтогенетическая утрата материнской груди на стадии кусания соответствует филогенетической опасности потерять прямые «поставки» лосося из океана. Здесь неизбежно напрашивается вывод, что важные темы плодовитости и плодородия находят свое символическое выражение в приравнивании священного лосося к отцовскому фаллосу и соску материнской груди — органам, один из которых порождает жизнь, а другой питает ее.
Во время празднеств омоложения, то есть когда молитва юрок подкреплялась «искусственными челюстями», никому не разрешалось плакать, потому что каждый, кто заплачет, не проживет и года. Но «с окончанием строительства запруды наступает период свободы. Шуткам, насмешкам и брани дают волю, а хорошее настроение не допускает преступления. С приходом ночи воспламеняются страсти любовников» (Крёбер). Единственный раз в это время индеец юрок ведет себя столь же распущенно, как и его фаллический создатель, гордясь тем, что благодаря хитроумной смеси инженерного искусства и покаяния ему снова удалось совершить подвиг своего народа: поймать лосося — и все равно получить его в следующем году.
Чтобы быть в должной степени избегающим и одновременно пристойно ненасытным, индеец племени юрок должен быть чистым, то есть должен смиренно молиться, правдиво плакать и верить в вызываемые им самим галлюцинации, поскольку дело касается сверхъестественных «кормильцев». Он должен научиться плести хорошие сети, правильно их ставить и принимать участие в постройке запруды, как того требует технология его племени. Занимаясь бизнесом со своими земляками, должен торговать и торговаться с выдержкой и упорством. Должен научиться управлять входами, выходами и внутренними проводящими путями своего тела таким образом, чтобы природные пути жидкости и маршруты поставок пищи (которые недоступны научному пониманию и техническому воздействию) поддавались магическим силам. Следовательно, в мире юрок гомогенность основывается на объединении хозяйственной этики и магической морали с географическими и физиологическими типами. В общих чертах мы обрисовали то, каким образом это объединение подготавливается в процессе воспитания молодого индейца.
Пытаясь получить доступ к значению или даже просто к типам поведения индейцев юрок, мы не избежали аналогий с девиантным или пограничным поведением, как определяется нашей культурой. В рамках обычного поведения индеец юрок, «подобно младенцу», криком и плачем привлекает внимание своих богов. В состоянии медитации он галлюцинирует «как психотик». Сталкиваясь с загрязнением, ведет себя «как больной фобией» и вообще старается вести себя в отличающейся уклончивостью, недоверчивостью и скупостью манере, «подобно компульсивному невротику». Берусь ли я утверждать, что индеец племени юрок и есть все это вместе взятое или что он ведет себя так, «как если бы» он был таким?
Антрополог, проживший достаточно долго среди какого-то народа, способен поведать нам о том, о чем его информанты любят распространяться, и действительно ли описанное в их рассказах поведение соответствует тому, которое можно наблюдать в ежедневной и ежегодной жизни данного народа. Наблюдений, которые подтверждали бы, что такие традиционные черты, как тоска по прошлому, алчность или склонность к накопительству, являются также и личными качествами типичных индивидуумов, очень мало. Да, в течение нескольких минут одного вечернего семинара Крёбер, характеризуя институционализированную претензию юрок на воздаяние, употреблял такие выражения, как «плакаться повсюду», «раздраженно жаловаться», «пререкаться», «оправдания, достойные ребенка», «кричать во всеуслышание», «жалость к себе», «надоедливые претенденты» и т. д. Означает ли это, что юрок везде, в пределах племенного устройства, будут более беспомощными и печальными, чем члены племени, которое не развивает эти «черты характера»? Конечно, нет, ибо институционализированная беспомощность в силу этого не является ни чертой характера, ни невротическим симптомом. Она не служит помехой дееспособности индивидуума при удовлетворении технологических требований, адекватных сегменту природы, в котором живут индейцы юрок. Его крик и плач основаны на приобретенном и закрепленном условно-рефлекторном умении инсценировать инфантильный аттитюд, который данная культура решает сохранить и предоставить в распоряжение индивидуума, чтобы он и его соплеменники пользовались им в пределах ограниченной области магического. Такой институционализированный аттитюд не распространяется за отведенную ему границу и не блокирует развития во всей полноте его противоположности. Возможно, действительно преуспевающий юрок мог издавать душераздирающие вопли или наиболее эффективно торговаться в одних ситуациях и проявлять высшую силу духа в других. То есть был таким индивидуумом, чье эго было достаточно сильным, чтобы синтезировать оральность и «здравый смысл». Для сравнения: оральный и анальный «типы», доступные, я полагаю, наблюдению в нашей сегодняшней культуре, — это попавшие в тупик люди, оказавшиеся жертвами чрезмерно развитых модусов органа при отсутствии соответствующей однородной культурной реальности.
Форма склонности к накопительству у юрок, по-видимому, является настолько же алиментарной, насколько и анальной. К ней относятся «требующий» рот и «складирующий» желудок, равно как и скупые сфинктеры. Поэтому она оказывается прототипом и для анальной тенденции созидательного накопления ради приобретения большей части собранных ценностей, принадлежащих всей социальной системе. И в этой системе они служат источником коллективного развлечения, престижа и прочного положения.
Там, где в нашей культуре анальный характер приближается к невротическому, это часто происходит в результате влияния на ребенка, обладающего цепкой памятью, определенного, характерного именно для западной цивилизации типа материнского поведения, а именно нарциссической и фобической сверхозабоченности вопросами выделения. Эта установка содействует чрезмерному развитию ретентивных и элиминативных потенциальностей в анальной зоне. Она вызывает у ребенка мощную социальную амбивалентность и остается изолирующим фактором в его социальном и сексуальном развитии.
Получаемое индейцем юрок «удовольствие от заключительного опорожнения и показа запасенного материала» более всего заметно во время танцев, когда под утро юрок со светящимся лицом предъявляет свои сказочные сокровища из обсидиана или головной убор, украшенный скальпами дятлов. Именно здесь институционализированное упорство, благодаря которому он накопил эти сокровища, по-видимому, нейтрализуется высокосоциальным опытом осмотра его богатств, увеличивающих престиж целого племени. Моя же цель — убедить читателя в том, что невроз — это индивидуальное состояние, при котором иррациональные тенденции непримиримо отделяются от относительно важной рациональности. Примитивность же (то есть первобытность) — это состояние человеческой организации, при котором дорациональное мышление интегрируется с той рациональностью, какая возможна при данном уровне развития техники.
Магические образы и импульсы используются как иррациональной, так и дорациональной «логикой», и Фрейду удалось пролить свет на вторую, когда он расшифровывал первую. Тем не менее изучение эго — как и изучение взаимозависимости внутренней и социальной организации, я думаю, — еще должно установить функцию магического мышления в индивидуальных и коллективных состояниях человека.
Кроме того, если мы знаем, какого формального поведения требует успешное участие в традиционном спектакле определенной культуры, значит, мы находимся лишь в самом начале выяснения «характера» отдельных его участников. Для того чтобы узнать, насколько щедр или бережлив народ либо отдельный человек, мы должны опираться на сведения не только о сформулированных и скрытых ценностях его культуры, но и о тех «уловках», которые данная культура создала, чтобы согрешивший человек мог «выкрутиться из трудного положения». Каждая система так или иначе стремится сделать всех своих членов похожими друг на друга. Но одновременно в каких-то отношениях она дает «скидки» и освобождает от тех требований, которые предъявляет индивидуальности эго конкретного человека. Ясно, что эти послабления менее логичны и гораздо менее очевидны, чем официальные правила, даже для самого народа, не говоря уже о стороннем наблюдателе.
Оговорим особо: описывая концептуальные и поведенческие типы у юрок и сиу, мы не стремились установить соответствующие «базовые структуры характера». Скорее, мы отдавали предпочтение типам, с помощью которых эти два племени пытаются обобщить свои концепты и идеалы в ясном и последовательном плане жизни. Такой план повышает коэффициент полезного действия их примитивных технологий и магии и защищает от индивидуальной тревоги, которая могла бы привести к панике. Охотников прерий он защищает от тревоги по поводу утраты силы и мобильности, а тихоокеанских рыбаков — от тревоги по поводу возможности остаться без пищи. Для достижения этого примитивная культура по-разному использует детство: а) наделяет особым значением ранний телесный и межперсональный опыт, чтобы создать правильное сочетание модусов органа и сделать должный акцент на социальных модальностях; б) заботливо и систематически распространяет по всем каналам замысловатый пример повседневной жизни, тем самым возбуждая и перераспределяя энергию; в) придает стойкое сверхъестественное значение инфантильным тревогам, которые развились в результате такой стимуляции.
Делая все это, общество не может позволить себе быть деспотическим или анархическим. Даже «примитивные» общества должны избегать того, что, в соответствии с нашим аналогическим рассуждением, они должны были бы делать. Они действительно не могут позволить себе создавать сообщества безумных чудаков, инфантильных личностей или невротиков. Чтобы воспитывать людей, способных эффективно действовать в качестве массы, в роли энергичных лидеров или полезных девиантов, даже самая «дикая» культура должна стремиться к тому, чтобы у большинства тех, кто причастен к ней, или, по крайней мере, у господствующего меньшинства, было «сильное эго», как мы неопределенно называем ядро индивидуума. Так вот, любая культура должна стремиться к формированию такого ядра — достаточно твердого, но эластичного. Это нужно для того, чтобы сглаживать неизбежные в любой человеческой организации противоречия, интегрировать индивидуальные различия, а главное, чтобы выйти из долгого и наполненного неминуемыми страхами младенчества с чувством идентичности и идеей целостности. Бесспорно, каждая культура создает также и типы характеров, отмеченные ее неповторимой смесью дефекта и эксцесса. Каждая культура формирует свои ограничения и иллюзии, которые защищают ее от неожиданной догадки, что совсем не идеальное, вовсе не безопасное и далеко не долговременное общественное устройство может появиться из намеченного на ощупь проекта. Тем не менее хорошо было бы попытаться понять существо этих «инстинктивных» набросков. Ведь они возникают как раз тогда, когда человечество прокладывает себе дорогу к адаптации иного рода, на первый взгляд, более рациональной, более сознательной и более универсальной.
В третьей части мы намерены подойти к проблеме детства и общества в целом с совершенно другой позиции. Мы временно выберем эго индивидуума в качестве истинной меры всех вещей, «телесных и социальных», и пройдем вместе с ним путь от аморфного эго начальной стадии до оформленного в слове осознания им себя самого.
Фрейд говорил, что изучение сновидений — это царский путь к бессознательному взрослого человека. По аналогии с этим, лучшим ключом к пониманию детского эго служит изучение игры ребенка — «фантазий, сплетаемых вокруг реальных объектов» (Вельдер). Поэтому давайте перейдем от предопределявшего людские судьбы хитростей первобытной магии к игре наших детей.