Потом она плакала от стыда перед другими:
– Что скажут, что подумают о нас… Лудилко теперь разболтает по всем улицам, что ты, мой единственный племянник, внук Матвея Романовича, роешься в шлаке, в мусоре с уличными мальчишками.
И наконец, тётя Катя вместе с бабушкой плакали потому, что Маврик растёт настоящим, хорошим заботливым мальчиком, будущим поильцем-кормильцем, как дедушка.
Когда все слёзы были выплаканы, тётя Катя потребовала у Маврика дать ей честное слово больше не рыться в шлаке, но Маврик сказал:
– Я хочу, как все мальчики, помогать семье.
Это было сказано очень серьёзно. В его глазах стояла настойчивость. Исчезло заикание. И тётя Катя уступила:
– Хорошо. Только не каждый день.
С тех пор, когда милый, добрый Артемий Гаврилович Кулёмин побывал с Мавриком на Гольянихе, где жили Киршбаумы, прошло не так много времени, но Ильюше казалось, что это было давно, и очень давно. Да и Маврик терял счёт дням и надежду на скорую встречу с Илем. Едва ли Кулёмину опять понадобится идти к Самовольниковым. В тот раз он относил им на новоселье обещанного пушистого сибирского котёнка. Правда, пока Маврик рассказывал Илю о том, что произошло, а Иль жаловался, как скучно ему, Григорий Савельевич разговорился с Кулёминым, и оказалось, что Артемий Гаврилович может многое сделать в свободное время для оборудования штемпельной мастерской. Григорий Савельевич очень просил Кулёмина побывать у него. И он обещал. Обещал, но не шёл. Может быть, не шёл потому, что Григорий Савельевич обещал заплатить не так много.
Мальчикам, как, впрочем, и хозяевам квартиры Самовольниковым, даже и в голову не проиходило, что за встреча происходила на Гольянихе. Осторожный Киршбаум для отвода глаз наводил потом справки о Кулёмине, кто он такой и можно ли ему доверить точную работу.
О Кулёмине все отзывались очень хорошо, и даже сам пристав Вишневецкий сказал, что это честнейший человек и отличный мастер.
После такой рекомендации Киршбауму можно встречаться с Кулёминым и поручать работу по металлу для штемпельной мастерской. А время шло. Отец успокаивал Иля, что теперь остаётся всего лишь две недели и будет закончено переоборудование низа флигеля под штемпельную мастерскую и закончится ремонт верхнего этажа, где будет их квартира. Тогда он будет жить неподалёку от Маврика. Легко сказать – две недели. Это четырнадцать дней. Четырнадцать утр. Четырнадцать вечеров. Разве так много в лете дней, чтобы расшвыриваться таким счастливым временем, которое он может провести с Мавриком и Санчиком! И есть ещё какие-то краснобаевские мальчики.
Хватит терпеть. Хватит страдать. Иль задумал побег. Наслушавшись о побегах из Сибири каторжан, он знал, что для этого нужно заготовить сухарей, взять с собой самое необходимое и выбрать такое время, когда никто не заметит исчезновения убежавшего.
Таким временем было утро, когда мать и отец уходили на далёкую Песчаную улицу, где происходил ремонт, а Фаня убегала с хозяйской дочерью к другим девчонкам. Утром и свершился счастливый побег. Иль ещё с вечера отнёс в огород наволочку с маленькой подушки, наполненную сухарями, и большой бумажный кулёк с бельём. А утром, проводив отца и мать, он сказал сестре:
– Если ты можешь бегать с девчонками, так почему я должен сидеть дома?
Фаня ничего не ответила и ушла с хозяйской Манечкой, как всегда. Ильюша пополз в огород, хотя он мог пойти туда, как ходил всегда, но тогда это не было бы побегом.
Прихватив в огороде наволочку с сухарями и кулёк с бельём, Иль перелез через плетень. Теперь нужно было оглянуться, прислушаться – нет ли погони, не слышен ли топот копыт конной полиции.
Нет. Всё тихо. Только жужжат шмели. Можно двигаться дальше до кустов, а кустами пробраться в лес, а там… свобода.
Хотя Ильюша и знал, что в центр Мильвы ближе всего идти по Старо-Мощёной улице, единственной улице завода, которая была вымощена булыжником, потому что это была трактовая улица, но он также знал, что убегающий должен «петлять», чтобы «замести следы». И он стал «петлять» по лесу, всё же не заходя слишком далеко, чтобы не заблудиться и не потерять из виду Мильву. Пройдя кромкой леса версту или более, Ильюша стал думать о сухарях. Не много ли он насушил их? Это первое. Пригодятся ли они ему вообще? Это второе. Не подвесить ли сухари на сук дерева для какого-нибудь беглого или заблудившегося в лесу человека? Это третье. Оно вполне оправдывало первое и второе и освобождало его от груза, хотя и не тяжёлого, но надоедливого. Однако чтобы не дать себе посмеяться над собой, он заставил себя почувствовать голодным и тотчас же достал несколько ржаных сухарей, размочил их в жестяной кружке, которая, как и ложка, предусмотрительно была положена в наволочку. Преотлично позавтракав на бережке у ручейка тюрей, он подвесил свой сухарный запас на сук и, довольный разлукой с ним, повторил отцовские слова:
– Животное заботится о себе, а человек обо всех, и тот, кто заботится только о себе, напрасно считает себя человеком.
Эти слова нелегко было понять, но когда он их понял, то увидел, что не все люди – люди. Папа тоже иногда напрасно считает себя человеком. Разве не он довёл своего сына до того, что теперь он вполне может петь не про кого-то, а про себя: «Бродяга, судьбу проклиная, тащится с сумой на плечах…» И дальше: «А в сумке его за спиною сухарики с ложкой лежат».
– Так нет же, папа, нет! Меня не остановят никакие Байкалы…
Сказав так, Иль разувается и переходит вброд ручей, стараясь «петлять» по нему, выискивая наиболее глубокие места, потом с разбегу выпрыгивает на берег как можно дальше, чтобы окончательно скрыть следы и оставить в дураках сыщиков, жандармов, приставов и папу. Пусть он попробует его найти в этих «далёких горах Забайкалья, где пташки порхают, поют». Пусть!
И когда всё это было проделано, Ильюша снова пошёл кромкой леса, не теряя из виду окраинные дома, и наконец решив, что хватит «петлять», направился в центр Мильвы. Он знал, что центр там, где самая большая белая церковь, которая называется собором и которую видно отовсюду. Он также знал, что собор находится на Соборной площади, а от площади идёт множество улиц и одна из них Большой Кривуль. И если по этому Кривулю пройти два длинных квартала, его пересечёт Ходовая улица. И на одном из её четырёх углов стоит дом, низ у которого кирпичный, а верх деревянный, а крыша железная, а ворота зелёные с медными кольцами, а у ворот большое бревно, на котором когда-то любил сидеть дедушка Маврика Матвей Романович. Всё это было незаметно выведано Ильюшей у отца, и теперь совсем было нетрудно найти дом. И он его нашёл, ни у кого не спрашивая, чтобы не навлечь подозрения, потому что каждый мог оказаться сыщиком и задержать беглеца.
И вот Ильюша перед домом Зашеиных. Ему стоит повернуть кольцо калитки, открыть её и – «здравствуй, Маврик»… Но это было бы слишком глупо. Наверняка бы залаял Мальчик, которому он хотя и приготовил баранью косточку, но всё равно бы на лай Мальчика выглянула в окно тётя Катя, и ей бы пришлось сознаться во всём. Она хотя и очень добрая, но не настолько, чтобы скрыть побег от его отца, а когда отец узнает обо всём, то, может быть, произойдёт то, что не случалось никогда, но могло случиться. И хотя Ильюша не боится боли, но зачем ему нужно после того, как он будет выпорот, хуже относиться к своему такому хорошему, такому любимому отцу? Ильюша стал искать лазейку в заборе. Лазейки не оказалось, зато было круглое отверстие, оставшееся после выпавшего из доски сучка. Прильнув к отверстию, он увидел бледного, белоголового, сухощавого мальчика с белыми бровями. Конечно, это Санчик. Кто же ещё мог так резвиться с Мальчиком? А то, что собака была Мальчиком, Иль слышал, когда её так окликнул белобрысый мальчишка. Теперь крикнуть не очень громко, а лучше прошептать в дырочку забора:
– Санчик, подойди ко мне.
И Санчик подбежал. И он не стал спрашивать «ты кто?». Он сразу почему-то через ту же дырочку сказал:
– Это ты?
– Это я!
– Удрал?
– Ещё спрашиваешь…
– Я сейчас…
Санчик перемахнул через забор и шепнул Ильюше:
– Иди за мной… Мы пройдём через краснобаевский огород, а там есть тайный лаз и подкоп. Они шли крадучись, затем, нагнувшись, прошмыгнули под окнами, нырнули в «тайный лаз» и очутились на краснобаевсом огороде и снова поползли на четвереньках к подкопу, скрытому крапивой, через который, хотя и с трудом, но можно пролезть под забором и очутиться незамеченными на зашеинском заднем дворе, где одиноко стоял на якоре заброшенный пароход.
Сердчишки мальчиков счастливо бились. Открытая Санчиком тайна лазеек скрепляла их дружбу, которая началась задолго до этой встречи. Маврик назвал их друзьями заочно. А теперь они настоящие друзья. Преодолев столько трудностей, они вползли в пароход. Там-то уж они в полной безопасности. Санчик очень доволен, что показал Ильюше тайную дорогу и спас его.
Так ли будет радоваться Санчик Денисов через восемь лет, счастливо встретившись с Ильюшей на мельнице близ Омутихи? Как поражён будет он, узнав, что арестованный Ильюша бежал из-под конвоя тех, кто «плавал» вместе с ним на Мавриковом пароходе. И совсем неожиданным будет для Санчика, что, проходя под конвоем по Ходовой улице, Иль вспомнил о «тайном лазе» в краснобаевском заборе и молниеносно нырнул в него, а затем тем же путём до подкопа, заросшего крапивой, и, петляя по огородам, скрылся не от воображаемой, а действительной вооружённой погони…
Узнав о пропаже сына, Григорий Савельевич, не раздумывая долго, отправился к Екатерине Матвеевне. Она, не зная, что Ильюша прячется в пароходе за сараем, убеждённо сказала:
– А где же ему быть? Конечно, он где-нибудь у нас. – Затем, вспомнив, как Санчик таинственно увёл Маврика, когда она ему читала письмо из Перми от матери, ещё раз подтвердила: – Несомненно, Иль прибежал к нам.
И тут же, вместо того, чтобы согласиться с Киршбаумом, возмущённым поступком сына, она обвинила не беглеца, а отца, который довёл до этого своего сына. И повторила слова тех, кто убеждал её не держать взаперти Маврика. Когда же Екатерина Матвеевна поняла, что Киршбаум хочет увезти да ещё наказать сына, она взволнованно и горячо принялась защищать Ильюшу.