Спи! Впереди ещё сорок пять летних дней. Завтра всего только второе июля. Спи!
И Маврик спит, убаюканный тёти Катиными словами, которые мысленно повторял сам себе.
Сорок пять дней – это немало, но мелькнули и они. Позади остался милый покос, ставший ещё милее. Побывал Маврик и в лесу с Терентием Николаевичем и научился отличать поганки от хороших грибов. Хотя и не все, но многие. Уж главные-то мильвенские грибы – грузди и рыжики – он никогда не спутает ни с какими другими.
Лето в Мильвенском заводе кончается раньше, чем думал Маврик. Лето кончается в сердитый Ильин день. Двадцать первого июля. Этот недобрый пророк с красивым и таким близким именем Илья ещё накануне, как пьяный возчик, начал кататься по небу на своей громовой колеснице, и люди крестились на гром, на молнию. Маврик тоже два раза перекрестился. Как все, так и он. Но любить этого пророка он не мог. И за что его можно полюбить, когда в его именины горбатый медведь опускает в пруд свою чугунную лапу? И вода от этого становится холодной. И больше уже нельзя купаться. А если нельзя купаться, значит, настоящее лето кончилось.
Какое же лето без купания? Это начало осени. Ветер с деревьев рвёт листья. Они ещё не жёлтые, но всё равно ветер срывает их. Правда, и ветер нужен. Нужен для змейков. Маврик с Санчиком запускают змейки, которые научились делать сами. Змейки взлетают очень высоко. Очень интересно пускать к ним по нитке телеграммы. Они в одну минуту долетают до змейков. Но разве пускание змейков можно сравнить с купанием? С беганием босиком? С жарой? На пруду злые волны. Ни одной лодки. Только буксир «Ермак» таскает туда и сюда дровяные баржи. Рыба, наверно, и та попряталась на дно.
Правда, и осенью тоже бывает кое-что интересное. На Соборной площади строят тесовые лавки арбузники. Сколько угодно бобов и репы. Подешевели яблоки. На огурцы уже никто не смотрит. Их солят, и всё. Но без пальтишка не выйдешь. А у Санчика не было пальто. Только шуба. В шубе ещё ходить рано. Пришлось отдать ему старый дедушкин пиджак, чтобы сшили пальтишко. Шили долго, но получилось настоящее пермское пальто с хлястиком и на клетчатой подкладке. Бабушка Митяиха выпросила её в какой-то лавке.
Плохое время года осень. Её никогда не полюбит Маврик. Но в эту осень был очень хороший день. Маврик встретил такую девочку, каких нельзя встретить и на картинках в самых дорогих детских книжках. Он не знал этой девочки, а она знала его. Она первая подошла к нему и назвала по имени.
Вот это как было…
Маврик любовался красной рябиной, которая росла напротив краснобаевского дома в господском палисаднике. Эту рябину можно было уже есть. Дать ей только немножко подвянуть на погребе, и она «посластеет». Так уже делали Сеня и Толя в прошлом году. Они же говорили, что рябина слаще мёда после первого заморозка, но тогда её не остаётся. Съедают птицы.
Пока размышлял Маврик о рябине, пока он придумывал, на что можно выменять у кучерского сына Лёвки рябину, послышался тоненький, тоньше птичьего, голос:
– Здравствуй, Маврик!
Маврик оглянулся. Перед ним стояла очень красивая и очень маленькая седая женщина, а с ней девочка. Обе они были в осенних пальто из одинаковой серой, мышиного цвета, материи. И обе они улыбались. И обе походили на волшебниц.
– Маврик, разве ты не узнал меня?
– Нет, – ответил Маврик.
– Маврик, разве ты не помнишь ёлку в Общественном собрании?
– Помню. Я хорошо помню, как я там был.
– Тогда ты должен помнить девочку, которой ты привязал к косе блестящую ниточку из золотого дождя с ёлки.
Маврик старался вспомнить и не мог.
– Нет, я не помню…
– А я помню, – сказала девочка. – И буду помнить всегда.
– И я буду помнить, – сказала нестарая старушка. – Это было очень мило с твоей стороны.
– Пожалуйста, приходи к нам, – пригласила девочка. – Меня зовут Лера. А это моя бабушка.
Маврик шаркнул ногой и раскланялся, как учили его в школе Александры Ивановны Ломовой. Он не протянул первым руку.
Этому тоже обучили его.
– Ну право же, ты настоящий кавалер, – сказала бабушка девочки, назвавшейся Лерой.
Далее у Маврика не хватило небольшого запаса вежливости, полученного у Александры Ивановны и порастерянного в Мильве, и он спросил:
– А где вы живёте?
– Твоя тётя скажет тебе, когда ты назовёшь ей нашу фамилию – Тихомировы.
– Генералы?
– Положим, не все, а только Лерочкин дедушка.
– Спасибо, – поблагодарил совсем тихо Маврик и ещё тише сказал: – Я, может быть, приду… Я, наверно, приду, – добавил он, глядя на такое красивое, на такое нарисованное, на такое сказочное лицо Леры.
– У тебя с тех пор немножечко потемнели волосы. – Лера потрогала его кудри, улыбнулась и сказала: – Приходи. У меня два брата. У них есть ослик…
Это решило всё. Ослик – это почти пони.
– Обязательно приду… Обязательно, Л-л-лера, – слегка заикаясь, назвал он впервые это имя, которое стало теперь самым красивым из всех имён.
Бабушка и внучка простились с Мавриком и пошли дальше. Маврик остался под рябиной в господском палисаднике. А из окна краснобаевского дома смотрели два печальных глаза Сонечки Краснобаевой, которой вчера исполнилось ровно восемь лет, и Маврик был у неё на именинах и подарил ей фарфорового куклёнка в маленькой ванночке, куда можно наливать воду и мыть младенца.
Это было вчера. Он сидел рядом с ней за столом, и Сонина мама говорила про них:
«Ах, какая парочка, барашек да ярочка…»
А сегодня?.. Сегодня совсем другое. Его гладит по голове генеральская внучка. Он шаркает ножкой. Кланяется. Он говорит ей: «Обязательно приду…» Что же это?
– Сонька, о чём ты? – спрашивает её мать.
– Ни о чём… Просто так.
Сонина мама сажает на колени свою младшую дочурку. Обещает завтра же ей купить школьную сумку, букварь, тетради, карандаши… И что-то ещё…
Но что ей школьная сумка? Разве можно утешить девочку цветными карандашами? Сонечка плачет. Мать решает про себя: «Наверно, не выспалась прошлой ночью» – и убаюкивает свою маленькую любимицу, зная. что сон высушит её слёзы. А Сонечка долго не уснёт, она всего лишь притворится спящей и будет думать, думать…
– Ты обязательно, ты обязательно, Мавруша, должен нанести визит Тихомировым, если тебя приглашала сама генеральша, – говорила Екатерина Матвеевна, радуясь, что племянник будет принят в таком благородном и таком закрытом почти для всех доме.
Был доволен и Маврик, хотя и не знал, что такое визит и почему его надо нанести, а не просто принести или поднести как подарок, как букет.
Вскоре выяснилось, что визит – это значит сходить на недолочко в гости, а почему визит «наносят», как наносят оскорбление, удары, тётя Катя тоже не знала.
Но раз наносят, значит, наносят, и Маврик его с радостью нанесёт.
Затем стало известно, что таким господам, как Тихомировы, визит нельзя наносить пешком, потому что они дворяне.
В слове «дворяне» Маврику слышалось нечто унизительное. Когда ученик получал двойку, то ему говорили, что из него вырастет «дворянин с метлой». Когда хотели унизить собаку, её называли «чистокровной дворянкой». Почему же тётя Катя слово «дворяне» произносит с таким уважением? Наверно, так надо.
Маврику было сказано, что в воскресенье утром его повезёт наносить визит Яков Евсеевич Кумынин. Потому что возьмёт он недорого, и у него появилась новая тележка с крыльями от грязи и с кожаным сиденьем.
Подготовка к визиту началась в субботу. Тётей Катей был сшит новый костюм, накрахмалены обшлага и воротник, куплен пышный голубой бант с крупным белым горохом, подровнены у парикмахера кудри, а затем вымыты в двух водах и надушены одеколоном «Саддо-Якко».
Утром было не до Санчика, и он не явился к чаю. Тётя Катя несколько раз перевязывала бант и переспрашивала племянника, как и кого зовут из Тихомировых. Маврик твёрдо заучил тихомировские имена и пообещал, что им не будет сказано ни одного лишнего слова, что в гостях он будет не долее получаса.
Ровно в десять Яков Евсеевич подал лошадь. И, как следовало ожидать, сбежались ребята. Их всех занимало, что это значит? Кто и куда едет? И все узнали, что Маврик едет в генеральский дом. Узнала об этом и Сонечка Краснобаева. Ах бедняжечка!
Маврик вылетел из ворот и хотел было впрыгнуть в тележку, но что-то помешало ему. Что-то остановило его. И он понял, что молчащим ребятам нужно объяснить, почему он сегодня так одет и почему он должен ехать на лошади.
Когда было сказано всё, Маврик заметил, что это не произвело никакого впечатления на ребят. Они молча выслушали его и молча проводили. Маврик не мог понять, что произошло и почему им, кажется, не очень приятно, что у него такой счастливый день.
Яков Евсеевич тоже молча сидел на козлах, поторапливая вожжами Буланиху, будто ему тоже было не очень приятно. Но разве Маврик виноват, что у него такие знакомые и к ним нельзя появляться просто так?
Дверь открыла горничная, и Маврик выпалил ей:
– Маврикий Толлин. Прошу доложить. – Всё, как было велено.
– Да зачем же докладывать, мы тебя и без доклада вторую неделю ждём.
Послышались голоса. Среди них он различил тонюсенький голосок Леры. Маврика провели в гостиную, генеральша поправила смявшийся бант. Появились все. Маврик представлялся, назывался с реверансом. Всё ему очень понравилось, и так было жаль, что генерал не носил эполеты, а был просто в тужурочке и даже без галстука, как Иван Макарович Бархатов. Валерий Всеволодович тоже оказался какой-то не такой. Он даже не походил и на серьёзного человека. Шутил и смеялся. Показывал фокусы. Р-раз – и полная коробка спичек. Р-раз – и она пустая. Он очень удивился, что Маврик такой чинный, такой важный. И ещё более удивился, чуть даже не свалился со стула, когда узнал, что Маврик приехал с визитом на лошади. Маврик сам виноват в этом. Вернее не он, а его длинный язык.
Маврику показалось, что никто не заметил и не заметит, если он не скажет сам, что под окнами его ждёт лошадь. А ему хотелось, чтобы все знали об этом. И конечно, Лера. Поэтому Маврик подошёл к окну и, приподнявшись на носки своих новеньких жёлтых башмаков, заглянул на улицу.