Воображение живо рисует Маврику, как змея и её змеёныши шипят ночью под кроватью. И как это страшно. И как вскакивает и бегает по кровати обезумевшая Манефа. Как она потом прыгает на стол, потом вскарабкивается на шкаф и сидит там до утра. Это очень смешно. И Маврик громко хохочет. Хохочет, но не верит в такую возможность. Не верит потому, что это уже не прежний Маврик. В нём поселился критический Ильюша, требующий проверки, доказательств и не позволяющий одурачить себя.
Мальчики, не замечая, обогащали друг друга. Разные – они становились чем-то похожими. Таков закон взаимовлияния – закон дружбы. Хороший это закон.
Из Перми пришла телеграмма, и Екатерина Матвеевна сказала:
– Завтра, Мавруша, они приедут.
Маврик радовался предстоящей встрече с матерью. Радовался и опасался:
– А где я теперь, тётя Катя, буду жить?..
Этот вопрос давно беспокоил Маврика, и было видно, что мальчик спросил не просто так и не между прочим. Он знал, что для папы и мамы прибран нижний этаж. Стены оклеены «весёленькими обоями из не очень дешёвых», поставлена мебель. Столы, стулья, шкафы, большая кровать. Кровать Маврика оставалась наверху. Екатерина Матвеевна и сама не знала, где будет жить Маврик, и уклончиво ответила:
– И тут и там…
«Лучше бы тут, а не там», – сказал про себя Маврик и не стал больше спрашивать, понимая, что сын должен жить с матерью, но всё же на всякий случай заметил:
– Лучше бы не стеснять маму… Она же будет болеть после маленького.
Екатерина Матвеевна покраснела, но сделала вид, что не расслышала этих слов. Улица, семьи, в которых бывал Маврик, простота нравов во многое посвятили Маврика. Его уж поздно было переубеждать. Да и незачем. Поняла это и мать Маврика при встрече с ним. Он робко подошёл к ней, не спуская глаз с её большого живота, и тихо, почти шёпотом сказал, целуя её:
– Здравствуй, мамочка… Ты сядь, тебе трудно стоять, – и заплакал.
Слёзы потекли сами собой, а почему они потекли – Маврик не знал. Может быть, ему было обидно видеть такой мать. Может быть, его страшила боль, которую мать должна перенести. Об этом он тоже знал, не стремясь узнавать. Слышал. А может быть, у него, единственного сына своей матери, родилась ревность к неродившемуся. Не зря же, утешенный подарками, привезёнными из Перми, он сказал час спустя:
– Лучше, если ты купишь девочку…
Он, употребляя слово «купишь» вместо слова «родишь», которое было у него на языке, как бы показывал матери, что он умеет «выбирать хорошие слова и не булькнет не подумавши первое, что приходит в голову, как это делает Митяиха». Умению выбирать слова учила его тётя Катя, и старания не пропали даром.
Свидание с матерью было недолгим. Умудрённая житейским опытом бабушка мягко, но приказательно сказала дочери:
– Внуку надо переехать к старшей тётке на Песчаную. И ему там будет лучше, и тебе, Любовь, легче выздороветь.
Смышлёному мальчишке вполне достаточно было этих слов. Оказаться у тёти Лары, проводить время с Ильюшей в штемпельной мастерской, помогать солить капусту, есть хрустящие кочерыжки, спать на новом месте… Да мало ли радостей сулит длительное гощение у тёти Лары!
Через несколько дней Маврик узнал, что у него появилась сестричка, которую назовут Ириной в честь деревенской бабушки из Омутихи Ирины Дмитриевны, которую ещё не знал Маврик.
Всё обошлось хорошо. Мама очень скоро поправилась. Маврику показали сестру. Она, кричащая, какая-то слишком розовая не произвела на Маврика приятного впечатления. Но её нужно было любить, и Маврик пообещал любить её, как только она начнёт ходить.
Маврик снова жил с тётей Катей на втором этаже. Тётя Катя рассудила очень разумно:
– Ириночка будет будить ночью Маврика… Да и тебе, Любочка, удобнее без него. Не где-то же он, а в одном доме.
Лучшего Маврик и не хотел, но иначе рассуждал его отчим. Самолюбивый Непрелов, привыкший жить только на заработанное им, знающий цену деньгам, не захотел прожить в наследственном доме Екатерины Матвеевны и одной зимы. Ему предлагалась вместе с должностью конторщика мильвенского пивного склада компании Бодыревых и квартира. Доверенный склада, обожавший честного, исполнительного и энергичного Непрелова, был очень плох. Открывались виды занять его место. Жена доверенного фирмы прямо сказала матери Маврика:
– Мой Иван Иванович едва ли доживёт и до Рождества. Смерть не перехитришь, Любочка. И ему очень хочется, чтобы твой Герасим Петрович зарекомендовал себя и чтобы Иван Иванович при жизни мог передать ему ключи и должность.
Даровая квартира от фирмы Болдырева представляла собой огромную мрачную комнату со сводчатым потолком.
– Это та же пермская Сенная площадь, – ужасалась квартирой Екатерина Матвеевна. – Только этот склеп и саженью дров не натопишь. Неужели, Люба, ты и Маврика потянешь за собой в такую трущобу?
Любовь Матвеевна не сказала сестре, что, кроме Маврика, у неё есть грудной ребёнок, которому тоже нужно тепло и свет. Она знала, что к этому ребёнку Екатерина безразлична. У неё только Маврик один свет в глазу.
– Что скажут другие, если я оставлю Маврика у тебя, Катя? Каких собак понавешают на меня мильвенские бабы, да и не одни бабы с Ходовой улицы!
«Что скажут другие» – самые страшные и самые ненавистные слова для Маврика – опять оказываются сильнее всех слов. «Что скажут другие» было сказано, когда его увозили в Пермь. И теперь эти слова уводят его из дедушкиного дома. А кто эти «другие»? Какое им дело до него с тётей Катей и бабушкой?
Плохо начиналась зима. Был только один радостный день – день рождения Маврика, когда ему исполнилось девять лет, да и этот день был последним. И он переехал в большой «склеп». Но и это ещё не так страшно. Тётя Катя сказала:
– Пусть все думают, что ты живёшь там, а жить будешь тут. Ночуешь ночку-другую у матери – и ко мне. А потом видно будет.
И он жил и там и тут. Но неприятности, как оказалось, «что твои грузди, не живут в одиночку». На десятом году жизни Маврик попал в историю, о которой заговорила вся Мильва.
Всё началось с волшебного фонаря…
В школе стало известно, что у Толлина есть волшебный фонарь. И этим фонарём он ребятам со своей улицы показывает картины, а его дружок Илька Киршбаум – читает по книжке или рассказывает о том, что показывается. А Санчик Денисов подаёт Маврику стёкла с картинками, и получается «ух как здорово» и «до чего хорошо».
Всех ребят своего класса Маврик не мог позвать домой и показать им туманные картины. А видеть их хотелось всем. Всем трём классам. И ребята упросили Манефу Мокеевну показать картины в школе. Она согласилась. И был назначен «вечер туманных картин».
Маврик и Санчик торжественно принесли волшебный фонарь, натянули экран – простыню с красными каёмками. Появился и Ильюша. Несмотря на то, что это был «земский» школьник, которого полагалось отлупцевать, его встретили приветливо и даже почтительно.
– Сказка о сестрице Алёнушке и о братце Иванушке, – объявил чистый голос Ильюши.
На белой простыне появилась первая картина. Алёнушка ведёт своего братца по лугу, на котором цветут цветы, зеленеют травы и голубеет небо.
Ребята замерли. Они, кажется, перестали дышать. Потом вырвался восторженный вздох. Затем кому-то захотелось ощупать простыню, на которой такая красочная, такая яркая картина. Тёплая ли она, эта картинка… Не прожжёт ли простыню яркий свет, бьющий из белой трубки с увеличительными стёклами волшебного фонаря.
Когда простыню пощупал один, потрогал и второй, и третий… И наконец, всё… Потому что мальчики впервые видели экран и волшебный фонарь. И он был для них волшебным без преувеличений. В те годы он и не мог быть другим. Первый кинематограф «Прогресс» ещё только строился в Мильве. А слово «телевизор» пока ещё не произносил никто ни в Мильве, ни в России – нигде на Земном шаре. Не было этого слова.
Когда простыню-экран все пощупали, Ильюша принялся читать дальше, а Маврик показывать картину за картиной, а Санчик исправно подавать ему один диапозитив за другим. У них было всё срепетировано очень хорошо.
Школьники боялись, что скоро кончится сказка и кончится всё.
Нет, потом была другая, третья… А потом Ильюша громко объявил, став перед простынёй-экраном, освещённым лучом волшебного фонаря:
– А теперь мы вам покажем «Бог правду видит, да не скоро скажет», рассказ графа Льва Николаевича Толстого.
Сказав так, он сел за столик, около экрана, чтобы свет падал на книжку, принялся с выражением читать рассказ, а Маврик показывать картины, подаренные ему Иваном Макаровичем.
Рассказ и картины произвели огромное впечатление даже на Манефу. Пришлось показывать дважды. Второй раз Ильюша не читал рассказ. Его знали. Смотрели только картины.
Чуть ли не весь класс проводил Маврика до дома. Проводили до дома благодарные зрители и «земского» Ильюшку Киршбаума. Гость же! И потом, так хорошо читал.
Ничто не предвещало беды. Наоборот, в земской школе стали просить Ильюшу, чтобы он привёл своего товарища Толлина и показал им картины. К Маврику приходили ходоки из земской школы. И тётя Катя сказала:
– Конечно, конечно… Чем же хуже ребята из земской школы? Дружнее будете жить.
«Вечер туманных картин» в земской школе прошёл с большим успехом. Туда школьники привели своих младших братишек и сестёр. В земской школе – большой и широкий коридор. Сидели на полу. Учительницам принесли стулья. Здесь Ильюша показал себя ещё лучше. У него была слушательницей его учительница Елена Емельяновна Матушкина.
Все школьники благодарили Маврика, и Санчика, и Ильюшу. Учительница Елена Емельяновна сказала:
– Вон какой ты, Толлин, оказывается, просветитель… Хорошо бы показать эти картины и в девичьей школе…
Маврик был очень рад. Там учатся девочки Краснобаевы. Но всё повернулось неожиданно плохо…
Стало известно, что скончался Лев Николаевич Толстой. И все заговорили об этом. И заговорили по-разному. Одни говорили, что умер великий человек и великий писатель русской земли, а другие… Другие, например отец Михаил, говорили очень плохо.