– Превосходное имя – Матвей…. Матвеевская часовня. Часовня, связанная с почтеннейшим корпусным мастером, рабочим Зашеиным. Какой козырной удар по листовкам… И какая могла бы получиться глубокая проповедь, в которой проповедник вспомнит человека, носившего имя евангелиста. Однако же, отче, не много ли мужских имён даём мы храмам и часовням?.. На Гольянихе церковь… Никольская… замильвенская – Петра и Павла, на кладбище – Ильинская… Часовню, мне кажется, неплохо бы назвать именем женщины… девственницы…
– Екатерининской? – спросил протоиерей, поняв, куда клонит речь Турчаковский.
А тот, будто сделав открытие:
– Екатерининской… именем преподобной Екатерины…
– Не преподобной, а великомученицы. Не темните, Андрей Константинович…
– Позвольте, отец протоиерей, это вы, а не я назвал первым это звучнейшее из имён… Екатерининская часовня! Огромная икона великомученицы во весь рост, написанная умным и тонким иконописцем.
– Великомученицу писать в очках или без? И если в очках – то в золотой оправе или в простой металлической?
Глаза Турчаковского сверкнули зло и угрожающе:
– Не кощунствуйте, отче.
– Да до кощунства ли мне!.. Пас. Откроемся. Ход ваш.
– Так-то лучше, – всё так же повелительно продолжал Турчаковский. – Насколько мне позволяют мои знания, святые, как и носящие их имена, не были лишены ушей, лбов, носов, ртов, – отчеканивал управляющий, – равно и всего прочего, присущего людям, например величавого сложения, покатости плеч, цвета волос и глаз… И почему одной из достойнейших, носящей имя великомученицы, не повторить по божьему промыслу её черты?
– Это требование?
– Где слыхано, чтобы какой-то заводской чиновник диктовал главе многих приходов, как называть часовни, и наставлял в тайнах иконописи?
Турчаковский посмотрел на каминные часы с амурами, потом на карманные золотые, зевнул и сказал:
– Как я задержал вас, отец протоиерей.
А тот, понимая, что его выпроваживают, вынужден был ответить согласием Турчаковскому ранее, чем этого требовали приличие и сан.
– Екатерининская так Екатерининская… А что сказать Чуракову?..
– Сказать, что его преосвященству епархиальному архиерею, а равно его высокопревосходителству управляющему Мильвенским заводским округом лучше знать, как следует называть заводские часовни. А если ему этого покажется недостаточно, то верните ему пожертвованное и попросите от моего имени убираться к… мадам Чураковой из призаводских лавок, которые будут сданы безвозмездно заводской потребительской кооперации.
– Господи владыко… Я ли это? – спросил себя Калужников и опустил на впалую грудь отяжелевшую голову.
Вторая глава
В церковноприходскую школу Маврик не вернулся, хотя и мог бы. Новый молодой законоучитель из Никольской церкви, заменивший кладбищенского попа, не советовал Екатерине Матвеевне переводить мальчика среди года в другую школу, но Зашеина на это сказала:
– Там у вас и стены будут плохим напоминанием для него.
– Ни за что, – подтвердила Любовь Матвеевна. – Мой сын может учиться и дома, как другие дети из порядочных семей.
Маврик, разумеется, не мог учиться дома. Конторщик пивного склада Герасим Петрович Непрелов получал небольшое жалованье. О найме домашней учительницы можно было только говорить «для дурацкого близиру и для фанфаронского гонора», как выражалась Екатерина Матвеевна, считавшая теперь, что её племянник должен учиться и жить среди ребят, какими бы они ни были. Она теперь верила, что к хорошему не прильнёт плохое, а хорошее, например честность, правдивость и, конечно, религия – всегда восторжествуют над плохим. Этому живой пример её победа над кладбищенским извергом. А победа была. Не случайно же, не просто же так приезжал к ней сам Турчаковский, чтобы выразить своё восхищение. Он также спросил, не нужно ли ей провести за счёт завода электрическое освещение и установить телефон. Екатерина Матвеевна сказала, что по телефону разговаривать ей не с кем, а электричество притягивает молнию, что весьма опасно для деревянного строения, к тому же в керосиновой лампе живой горячий огонь, с чем управляющий безоговорочно согласился и попросил разрешения послать ей хотя бы несколько кубических сажен дров, обить тонким тёсом дом, что необходимо для светлой памяти личного друга управляющего Матвея Романовича. Екатерина Матвеевна обещала подумать относительно обшивки, а дрова согласилась взять, но не бесплатно, а за недорогую плату, чтобы в Мильве не говорили, будто она извлекает выгоду из доброй славы её бескорыстного отца.
В конце концов было решено перевести Маврика в земскую школу на Купеческую улицу. Там его встретили приветливо и шумно. Всем во втором классе хотелось сидеть с Толлиным на одной парте. Юрий Вишневецкий, сын пристава, объявил:
– Он должен сидеть со мной. Мои уланы не дадут его никому в обиду.
Но учительница Елена Емельяновна Матушкина, сестра зубного врача Матушкиной, сказала, что новичка Толлина лучше посадить с его товарищем Ильёй Киршбаумом.
– Как вы думаете, ребята? – спросила она класс. И класс ответил:
– Да! Да!
Обиженные ученики церковноприходской школы, считавшие теперь Толлина «своим в дым и в доску», поклялись избивать «земских» на каждом углу. Юрка Вишневецкий в ответ на это обещал пятёрку своих верных уланов вооружить настоящими пиками с железными наконечниками. Однако же знающая душу детей Елена Емельяновна предложила иное:
– Давайте играть в мир! Это куда интереснее.
И действительно, эта игра неплохо началась и хорошо продолжилась. А началась она так.
К указке был привязан белый носовой платок. Это флаг перемирия. И с этим флагом ученики второго класса подошли к Нагорной церковноприходской школе. Флаг нёс Юрий Вишневецкий. Если сыну пристава хочется быть впереди, то пусть он будет впереди хороших дел, решила для себя умная учительница.
Парламентёром был назначен Илья Киршбаум. Он, как друг Толлина, был тоже «своим в дым и в доску», и его нельзя было тронуть пальцем. Илья, наученный учительницей, замыкавшей шествие второго класса, начал переговоры.
– Храбрая и славная армия нагорных стрелков! – обратился он. – Мы признаём и уважаем вашу силу!
Это понравилось выбежавшим из двора школьникам, и они торжествовали.
– Заслабило, значит… Пришли! – крикнул Митька Байкалов.
– Нет, – сказал Илья, храбро выставляя ногу вперёд. – Мы не слабые, мы дружные и предлагаем мир.
Елена Емельяновна сидела на другой стороне Нагорной улицы, на скамеечке дома Сперанских, и не вмешивалась, надеясь, что ребята помирятся без её помощи. Но мальчишечья воинственность мешала миру. Задиристый Митька Байклов подзуживал «наддать земским», но, увидев Елену Емельяновну, а затем услышав за своей спиной голос Манефы Мокеевны, примирительно спросил:
– А кто будет платить дань?
Стороны стихли. В самом деле – кто будет платить дань? Какой же мир без дани, следовательно, без победы? А дань платить никому не хотелось. Она оскорбляла честь класса, честь школы. На выручку пришла Матушкина. Перейдя улицу, она сказала:
– Это правильный и очень серьёзный военный вопрос.
И снова всем это очень понравилось. Понравилось и Митьке Байкалову. Значит, он не дурак, не оболтус, не тупица, как называет его Манефа-урядничиха, которая тоже готова была подыграть в мирных переговорах. Она сказала:
– Пусть от каждого класса выйдет по одному богатырю и поборются. Кто кого положит на обе лопатки, тот и победитель. Тому и получать дань.
– Правильно, правильно, Манефа Мокеевна! – заорали ребята из Нагорной школы.
Ученики же земской школы посмотрели на свою учительницу. Что скажет она? А она, к удивлению всех, сказала:
– Очень разумные условия. Лучше обойтись без большого кровопролития, без убитых и без раненых солдат и решить спор богатырской силой. Кто выступит богатырём от храброй армии нагорных стрелков? Кто?
Вытолкнули Байкалова, и он, счастливый, предвкушая неминуемую победу, сбросил ватную куртку, затянул потуже ремень и крикнул:
– Выходи, боец-богатырь! Пятерых уложу!
Желающего в земской школе сразиться с верзилой-второгодником Байкаловым не находилось. И тогда Елена Емельяновна посмотрела на Маврика Толлина. И все заметили этот взгляд. Заметил его и Маврик. А потом она тихо, почти шёпотом, спросила его:
– Уж не боишься ли ты, Барклай?
Это решило всё. Маврик сделал шаг вперёд. Классы обеих школ замерли. Детские сердчишки застучали. «Вы что, Елена Емельяновна?!» – чуть было не крикнула Манефа, но сдержалась, решив вмешаться в последнюю минуту.
Толлин сделал второй шаг, затем третий, четвёртый. И вот маленький розовощёкий Маврик и загорелый рослый Митька сошлись. Кулачки земских школьников сжались. Они ни в коем случае не допустят, чтобы Митька поборол их Толлина, хотя бы осторожно, хотя бы «совсем не больно» подмял его под себя.
– Здравствуй, Митя, – протянул свою руку Маврик.
– Здравствуй, – ответил Митька Байкалов и обхватил Маврика своими не по годам сильными руками. Он обнял его так крепко и закружил в своих объятиях так быстро, и его лицо было таким добрым и смеющимся, что всем стал ясен исход поединка.
– Ур-ра! – закричали земские школьники.
– У-ра! – повторили церковноприходские и побежали навстречу друг другу «брататься на заединщину».
Манефа Мокеевна тоже пошла навстречу Елене Емельяновне:
– Хорошо-то как… Теперь никто никому не будет платить дань.
Елена Емельяновна сказала:
– Вы нынче к нам на ёлку… А мы к вам на ёлку. И у нас будет не по одной, а по две весёлых ёлки. Хорошо жить в мире. Не правда ли?
И школьники закричали в ответ:
– Правда!.. Правда!..
В разных школах одной и той же Мильвы был разный дух. И этот дух всегда зависел от учителя и всегда будет зависеть от него.
Разошлись с песней: «Соловей, соловей, пташечка, канареечка жалобно поёт…»
У каждого времени свой цвет и свои песни.