За стенами школы текла далёкая от неё и неразрывно связанная с нею жизнь, размеренная заводскими свистками, получками два раза в месяц и праздничными гулянками.
События, вызванные смертью Толстого, улеглись. Листовки забывались, домашние хлопоты, заботы о корове, квашне, обеде, тяготы будничной жизни рабочих семей главенствовали над остальным. Ранние глубокие снега, затем и морозы, сковавшие реки, приглушили и без того тихую жизнь Мильвы, отрезанную зимой заснеженными полями, густыми хвойными лесами, тянущимися на многие вёрсты. Только узенькая кривая дорога с еловыми ветками-вехами оставалась единственным путём сообщения, по которой раз в день, а то и через день пробегала кошёвка «дележанца» к дальней железнодорожной станции.
Началась зима. Длинная, белая, с короткими днями, с неизменной стужей – мильвенская зима. Уж коли надел в октябре валенки, можешь не снимать их до конца марта. Оттепель – редкая гостья в Мильве. Да и та чуть растопит верхний слой снега на солнечной стороне улиц, погостит час-два и снова «клящая стынь-стужа» здесь, в верховьях Камы.
Полиция так и не доискалась, кем была выпущена досадная листовка. Киршбаум остался вне подозрения. В его мастерской было так мало шрифтов, что их не всегда хватало для штемпелей с большим текстом, заказываемых заводом. И ни один из имеющихся у Киршбаума шрифтов при сличении с листовкой не был схож и отдалённо.
Розыски полиции привели в типографию Халдеева, где оказались шрифты, схожие с шрифтом листовки. Но типография работала только днём. В тесноте, где один рабочий мешал другому, невозможно было набрать и тем более отпечатать довольно пространную листовку. Вечером типография закрывалась самим Халдеевым. На ночь в ней оставался только слепой старик Мартыныч, прозванный «Дизелем» за то, что он был главным «двигателем», приводившим в движение большую афишную машину, вращая рукоять её приводного колеса. Не мог же слепец, исполнявший обязанности и сторожа типографии, набрать и напечатать листовку ночью. Такое подозрение подняло бы на смех и усердного пристава в глазах его помощников.
Шрифты не были и украдены из типографии. Этого, правда, не сказал приставу владелец типографии Халдеев, потому что ему выгоднее было придерживаться версии похищения шрифта и выглядеть пострадавшим.
Киршбаум, Кулёмин, Матушкины терялись в догадках. И наконец, все перестали, что называется, ломать голову. Не унимался Валерий Всеволодович Тихомиров, не желавший оставить тайну листовки неразгаданной. И он прибег к таким рассуждениям…
Листовку набирал профессиональный наборщик. Это видно по множеству деталей набора. Отступы, применение дефисов и длинных тире. Автором же листовки был человек, имевший отношение к текстам духовного содержания, которому известны особенности словесного изыска учившихся в духовных учебных заведениях. Однако же автор, владея всем этим, был человеком малообразованным, потому что им допущены погрешности, изобличающие незнание синтаксиса, при всей стилистической изощрённости. Кроме этого, автором был старый, во всяком случае, пожилой человек. Это видно из всего строя листовки, эпической её повествовательности и напевности, не свойственной молодым людям. Во всех случаях это рабочий или имеющий отношение к заводам, потому что за каждой строкой стоит пережитое, прочувствованное. И далее – автор листовки мог быть и её наборщиком, потому что некоторое выделение фраз могло возникнуть лишь когда наборщик набирает «из головы», сам создаёт текст набора. Об этом говорилось на лекциях по криминалистике. Так распутывая узелок за узелком, сидя над листовкой в комнате мезонина тихомировского дома, Валерий Всеволодович приходит к заключению, что набор был сделан либо в темноте, на ощупь, либо…
Либо слепым. Несколько букв, перевёрнутых вниз головой, несколько букв из других гарнитур того же кегля. Этого никак не мог не заметить и не устранить зрячий, просматривающий первый оттиск. Пусть даже при свете спички, где-то в тёмном уголке, в чулане, всякий зрячий, ведший набор в темноте, обязательно должен был проверить набранное, чтобы не выпускать листовки с изъянами. Значит, её набирал человек, не имевший возможности прочитать оттиск.
Валерий Всеволодович спускается к отцу и спрашивает, не знает ли он, когда ослеп халдеевский Дизель Мартыныч и кем он работал прежде.
Всеволод Владимирович отрывается от чтения и, вспоминая, говорит:
– Кажется, он работал в синодальной типографии… И ослеп после какого-то отравления… А почему тебя это заинтересовало, Валерий?
Этот ответ обрадовал Валерия Всеволодовича, и он вдруг стал походить на мальчишку, на Маврика, решившего трудную задачу. Он едва не захлёбывался от восторга.
– Папа! Эту листовку составил и набрал слепой Мартыныч. Папа, у революции больше друзей, чем мы думаем. Их много. Их очень много, папа. Революция близка, верь мне, папа!
Всеволод Владимирович молчит, задумавшись в своём кресле. На какую революцию можно надеяться, если вот уже три года не может он уговорить образованных, более или менее просвещённых людей создать в Мильве мужскую политехническую прогимназию…
Не находя отклика у отца, Валерий Всеволодович прибег к перу.
Тихомирову очень хотелось привести в своей статье пример с листовкой. Но это навело бы на след и был бы обнаружен не только Мартыныч, но и автор статьи «Скрытые резервы». Валерий Всеволодович нашёл похожие, придуманные, но возможные случаи, и статья вскоре была опубликована. Она, как и большинство из публикуемого Тихомировым под различнейшими пседонимами, вызвала живой отклик. Откликнулся на этот раз человек, в котором никак нельзя было заподозрить читателя революционных газет. Это был владелец двух аптек и мыловаренного заведения – провизор Мерцаев.
Аверкий Мерцаев в бытность аптекарским учеником мечтал стать факиром. Мечта не сбылась, но с ней он не расстался, а в зрелые годы, отрастив длинную бороду, принимал все меры, чтобы походить на восточного мудреца, каких он встречал на страницах иллюстрированных бульварных романов.
Второе увлечение, точнее говоря, мания Аверкия Трофимовича Мерцаева состояла в том, что бедняга мнил себя прирождённым сыщиком и открывателем чужих тайн, чем он занимался с разным успехом.
Прочитав статью «Скрытые резервы», доморощенный сыщик-любитель почувствовал в статье знакомые тихомировские интонации и словесные обороты. Где-то здесь нужно сказать, что чтение запрещённой литературы доставляло Мерцаеву особое удовольствие. В нём было что-то таинственно-факирское. Скрытые организации. Спрятанные типографии. Убегающие с каторги. Неуличенные цареотступники. И вдруг он находит, открывает, разоблачает, и все спрашивают:
– Аверкий Трофимович, как же это вы могли? Это же непостижимо…
Это была мечта. Сон. Честолюбивые фантазии. А теперь – явь! Он готов ручаться всем движимым и недвижимым. Он открыл революционера.
Долго горит свет в кабинете Мерцаева. На тридцати страницах перебеливается тайный трактат губернатору о том, как была обнаружена подлинная личность господина Тихомирова В.В.
Мерцаев ничего не имел против Валерия Всеволодовича. И более того, к нему он был расположен и любил беседовать с ним. Но разве Аверкий Трофимович плохо относится к прекрасным животным – лосям? Он восхищается ими, но, идучи на охоту и встречаясь с лосем, убивает его.
Отправив губернатору пакет за пятью печатями, Мерцаев, как истинный охотник, решил «проверить зверя». И он, встретившись с Валерием Всеволодовичем, показал ему статью «Скрытые резервы» и сказал, испытующе глядя в его глаза своими «факирскими» глазами:
– Такое словесное совершенство и такая риторическая неоспоримость, что я, читая эту статью, почувствовал себя скрытым резервом революционного подполья.
Валерий Всеволодович сумел сдержать себя и заставить свои глаза, что называется, не моргнуть.
– О чём вы, право, опять?.. И как это вы можете в такую погоду читать какие-то скучные листки?
Это было сказано с таким естественным безразличием, что провизор почувствовал себя заблуждающимся дураком, как уже косвенно назвали его в губернии. Но так он чувствовал себя недолго…
Тихомиров же, как никогда, понял, что его участь предрешена.
В церковноприходской школе, как думали, Маврикий учился плохо потому, что там была отвратительная Манефа-урядничиха, но плохо учился он и в земской школе, где преподавала милейшая из милейших – Елена Емельяновна Матушкина, ожидавшая места словесницы в женской гимназии.
Герасим Петрович Непрелов объяснял неуспеваемость пасынка его избалованностью, изнеженностью, потворством Екатерины Матвеевны и вообще его обречённостью вырасти шалопаем-бездельником и почему-то «петрушкой». Отвратительный почерк Маврика был гарантией, что из него не получится даже делопроизводителя и, конечно уж, счетовода, бухгалтера, которые должны выводить циферки, как печатные.
У Герасима Петровича был отличный почерк, и только по одному его почерку можно было безошибочно предположить, что этот человек отличного делового склада ума, – хотя он и не везде ладит с орфографией, зато его слова не расходятся с делом, а если и расходятся, то в лучшую сторону. Именно так и оценивал глава фирмы «Пиво и воды» Иван Сергеевич Болдырев своего конторщика, успешно заменяющего больного доверенного мильвенского склада.
Екатерина Матвеевна считала, что на плохом учении Маврика сказались пережитые им потрясения.
Терентий Николаевич сказал:
– С годами всё образуется…
Григорий Савельевич Киршбаум находил, что к Маврику нужен особый подход.
Елена Емельяновна терялась в догадках – как может плохо учиться способный и даже одарённый мальчик?
А учился Маврик плохо потому, что считал ненужным многое из того, что задают в школе.
– Зачем, ну зачем, Иль, – убеждал его Маврик, – учить наизусть рассказ или стихотворение, когда ты его прочитал и понял, когда ты ег