Все согласились. Лугом куда интереснее идти, чем по булыге.
Идущие позади тоже свернули на луг. Это уже было слишком. Валерий Всеволодович предложил новый привал, хотя в этом не было никакой надобности. И ребята снова сели на разостланный плащ. Когда же остановились и те, двое, Тихомиров направился к ним.
– Судари, – обратился он, – нельзя ли хотя бы немного отстать? Это роняет меня в глазах племянника. Он уже всё понимает. Ведь я же не арестант.
Один из рыбаков, оказавшийся наиболее наглым, ответил на это:
– Вы сами по себе, мы сами по себе. Для нас нет запрета ходить, где мы желаем.
– Хорошо. Вам никто не может запретить этого. Как никто не может запретить и мне письменно заявить губернатору, что вы слишком грубые… «р-рыбаки». Возвращайтесь!
Гонор сразу покинул обоих. Они остались сидеть. Тихомиров с мальчиками вернулся на большак. Их более не преследовали. Но не прошло и получаса, как послышался конский топот. Кто бы это мог?
Это был пристав Вишневецкий.
– Ба-а! Валерий Всеволодович! В какой компании! Куда же?
– В Женеву. В Швейцарию, милейший Ростислав Робертович, – негодуя, ответил Тихомиров.
Вишневецкий расхохотался так раскатисто, что его серый рысак, пугливо оглянувшись, зашевелил ушами.
– В таком случае садитесь… Вам предстоит длинный путь. – И снова, раскатисто смеясь, принялся рассыпаться в комплиментах: – В Мильве нет более остроумного человека, нежели вы… Садитесь же…
– Да нам же осталось двести – триста шагов…
– Всё равно. Мне будет приятно доставить на мельницу такую милую компанию.
– Ну что же… Садитесь, ребята…
Мальчики влезли в пролётку. Кто сидя, кто стоя добрались до мельницы.
Омутихинский пруд был молчалив и угрюм, как и лицо старика Мартыныча-Дизеля. Он сказал своё, ни к кому не относящееся «добро пожаловать» и сообщил:
– Щук ныне порядочно перезимовало. И все они ушли в вершину пруда.
Приехавшие открыли дом. В него ещё не входили после минувшей осени. Пахло мышами и мочальными матрацами.
– Благодарю вас за любезную доставку, – сказал Тихомиров, протягивая руку Вишневецкому.
А он:
– Напрасно вы хотите выпроводить меня так скоро и лишить зрелища ловли щук.
– Как вам будет угодно, Ростислав Робертович… Побудьте здесь, в этой компании, а я пройдусь по камышам и посмотрю, где посуше, чтобы не утопить моих молодых людей. – Он посмотрел на мальчиков и сказал, уходя, племяннику: – Викторин, не позабудь отдать Голиафу кости.
– Я с вами, я с вами… – забеспокоился Вишневецкий. – Что же я буду тут делать, в этом слишком серьёзном обществе? Я не отстану от вас.
На это Валерий Всеволодович едва заметно улыбнулся и сказал:
– Вы тоже очень настойчивый рыбак… Извольте, пойдём вместе, если вы не боитесь увязнуть. Не сердитесь. Я предупреждал вас.
И они пошли вдоль камыша к вершине пруда. Мельница осталась далеко позади.
Болотная птица чувствовала здесь себя в безопасности. Мильва рядом, всего вёрст пять-шесть по прямой, а тут таёжная глушь.
– Вон видите, – указал на селезня Тихомиров, – попробуйте его из пистолета.
– Да я же выехал налегке. Промять Серого. При мне ничего, кроме перочинного ножа.
– Как же это вы? А из чего же вы будете стрелять мне в спину, когда я побегу в Женеву?
– Да что это, право, далась вам сегодня эта Женева! Сказали бы хоть уж в Париж.
– Там меня никто не ждёт!
– А в Женеве?
– Ждут.
Шутка чем-то походила на правду, но и не походила на неё чрезмерной прямотой.
Когда Тихомиров и Вишневецкий дошли до тихой заводи, то увидели в камышах на берегу двух удильщиков. Они, не обращая внимания на подошедших, следили за поплавками.
– Как ловится, господа? Доброе утро.
– Хуже нельзя, – ответил один из них, в котором Тихомиров не сразу узнал монаха, приходившего к нему. – Можно сматывать удочки! Зачем же время терять!
Другой рыбак, которым был Иван Макарович Бархатов, спросил:
– А вы с господином полицмейстером тоже, никак, рыбного счастья решили попытать?
– Да нет, – ответил Тихомиров, – господин пристав не рыбак. Он просто любит наблюдать за рыбаками. Не правда ли, Ростислав Робертович?
– О чём вы, милейший Валерий Всеволодович?
– Всё о том же… Впрочем, хватит об этом. Кажется, уже подали лошадей…
– Д-да! Они ждут давно.
Вишневецкий побледнел:
– То есть как? Каких лошадей? Зачем?
– Я же вам сказал о своём отъезде в Женеву…
К Тихомирову в это время подошли Иван Макарович и его товарищ. Иван Макарович сказал:
– Господин полицмейстер, я надеюсь, что вы будете благоразумным и кинете в воду пистолет, рукоятка которого торчит у вас из правого кармана. Вы один, а нас не трое…
– Мне очень прискорбно, – сказал Тихомиров, – но я же предупреждал. Бросайте ваш пистолет в воду.
Вишневецкий выполнил требование, но пистолет был брошен слишком близко у берега. Иван Макарович достал его из воды и бросил вглубь.
– Теперь второй, – попросил Тихомиров, – тот маленький браунинг, который вы всегда носите при себе.
– Извольте, Валерий Всеволодович. Извольте! – сказал Вишневецкий, на лице которого проступили белые пятна.
Второй пистолет, булькнув, исчез под водой.
– Ещё два слова, – предупредил Барахов. – Папаша Валерия Всеволодовича не знает обо всём этом. И если вы, господин полицмейстер, позволите себе преследовать генерала Тихомирова… Не обессудьте, коли и вас не оставят без внимания. Это – одно. А второе – мальчикам не нужно сообщать о нашем разговоре. И вообще… Ушёл и ушёл Валерий Всеволодович… Затерялся в лесу, и вся недолга…
А мальчики и не нуждались в сообщении пристава. Всё происходило на их глазах. Они, посидев в одиночестве несколько минут, решили отправиться лесом к вершине пруда. Туда, где предполагался лов. На опушке леса их остановил незнакомый. В сапогах и с ружьём.
– Туда нельзя, – страшным шёпотом сказал он. – Ложитесь и не шевелитесь.
И мальчики пролежали всё это время в ельнике. Маврик увидел Ивана Макаровича и узнал его. Не всё было понятно, что говорил он приставу, но всё же слышно. Мальчики слышали, как Бархатов сказал:
– Теперь садитесь на бережок. Здесь сухо. Вам нужно просидеть тут не менее двух часов, чтобы потом благополучно и невредимо вернуться домой. Не позабудьте, что нас не трое… А место здесь глухое.
Тем временем Валерий Всеволодович уходил со вторым высоким мужчиной в лес вдоль берега Омутихи. Иван Макарович шёл последним. Он не шёл, а как бы пятился, не сводя глаз с пристава.
Пристав сидел опустив голову. Он думал не о том, что из его рук выскользнул Тихомиров. Он думал о том, что теперь будет с ним. Но кто может узнать, как это всё было. Ведь не пойдут же доносить на него те, кто, наверно, сейчас не выпускают его из поля зрения. Он придумает невероятное, которому поверят все и его превосходительство господин губернатор.
Послышался отдалённый голос, затем конский топот. Это была не одна лошадь и не одна телега.
Пристав не поднимал головы. За ним зорко следили глаза токаря из Гольянихи, которого не знал ни Маврик, ни Иля, ни тем более Викторин. За ним следили глаза Артемия Кулёмина, ещё вчера, до полуночи, встретившего на шестой версте Бархатова и «монаха». У Кулёмина был хороший полицейский пятизарядный «смит-вессон». Он бил не так далеко, зато верно. Киршбаум и старик Емельян Кузьмич Матушкин находились по ту сторону Омутихи с дробовиками. Матушкин был очень доволен, что его предусмотрительная охота не оказалась напрасной предосторожностью.
Ищи теперь ветра в поле…
Снова пришла весна, да не столь красна, какой она снилась, какой виделась.
Потрясение за потрясением. Нелёгким открытием для Маврика было событие на Омутихинском пруду. Такой хороший, такой близкий, почти родной Иван Макарович, за которого ему так хотелось выдать замуж тётю Катю и жить с ним в дедушкином доме, оказался политическим. И это нужно скрывать ото всех и от тёти Кати. Ильюша и Санчик не видели Ивана Макаровича, когда он приходил к Маврику. И они не знают, что Маврик знаком с ним. И об этом знакомстве им ничего не будет сказано. Зачем? Илька может разболтать дома, а Григорий Савельевич в хороших отношениях с приставом. Нужно молчать.
То, что политическим оказался Валерий Всеволодович, – это не так удивительно. Про него и раньше рассказывали всякое. Но всё же… Дворянин – и вдруг… Видимо, и среди дворян встречаются разные люди.
А уехавшая будто бы в Казань Елена Емельяновна Матушкина, значит, тоже… Она же теперь его жена. Не мог же политический Валерий Всеволодович жениться на неполитической Елене Емельяновне. Ильюша говорит, что не мог. И Маврик тоже считает, что не мог.
Но кто скажет, кто объяснит, кого можно спросить, почему политическими бывают такие хорошие люди? И не просто хорошие, а самые лучшие из тех, кого знает Маврик. Артемий Гаврилович Кулёмин, хотя и перестал, но был всё же политическим, только никому не говорит этого, как не говорил никому Иван Макарович. И кто скажет и кто докажет теперь, что быть политическим – это позор и ужас?
А позор ли? Ужас ли? Неужели Иван Макарович может желать для людей плохое, а пристав Вишневецкий – хорошее? Ведь он хотел посадить в тюрьму Валерия Всеволодовича и следил за ним, как собака Пальма за утками.
Тесно в голове Маврика. Ему иногда очень трудно дышать, а поговорить не с кем. Разве только с Артемием Гавриловичем, да и то… Можно ли довериться ему во всём?
Дни стоят ясные, а кругом тучи. Вчера к тёте Кате приезжал помощник пристава. А сегодня тётя Катя ушла в полицию. Уходя, она сказала:
– Маврушенька, как мы неосторожны с тобой. Иван Макарович оказался вовсе не тем человеком, за которого мы его принимали.
– А каким? – тревожно спросил Маврик.
– Когда узнаю, скажу. Я, наверно, скоро вернусь из полиции. Жаль, что сам пристав уехал в Пермь. Он вежливее. Побудь дома.