И ушла. Но Маврик не стал сидеть дома. Он побежал к Артемию Гавриловичу. И Артемий Гаврилович сказал:
– Поймали одного из тех, с кем скрывался Валерий Всеволодович. Его заставляют сознаться, что он Бархатов
– Какой Бархатов? – дрожащим голосом спросил Маврик.
– Да тот, что был у тебя в гостях. И твою тётю Катю пригласили в полицию, чтобы она узнала его.
– И она… она, вы думаете, Артемий Гаврилович, узнает его? – спросил Маврик, трепеща всем телом.
– Не знаю, – уклонился от прямого ответа Кулёмин. – Но если это он, то как она может не узнать? Не узнает она, заставят узнать тебя.
– А вы думаете, меня тоже…
– Уверен!
Маврик умолк, теребя листки герани, росшей на подоконнике дома Кулёминых.
– Иван Макарович так изменился за этот год, и я не узнал его, когда он приехал к нам, – заговорил снова Маврик. – А теперь он, наверно, ещё больше изменился, и я, наверно, совсем-совсем не узнаю его.
Кулёмин вдруг схватил Маврика и посадил его к себе на колени. Точно так же, как это делал Иван Макарович.
– Тебе нельзя не узнать его, – наставительно сказал Маврику Кулёмин. – Не узнаешь ты, узнает «Саламандра».
– Какая саламандра?
– Страховой агент Шитиков, который заходил к вам, когда у вас был Бархатов. Узнавай… узнавай… Его теперь так и так не спасёшь.
Тётя Катя вернулась из полиции радостная.
– Ты знаешь – это не он. Это совсем другой человек.
Но Маврик был уверен, что это был он и тётя Катя не захотела его узнать, и Маврик решил спросить её подробнее, но за окнами послышались голоса:
– Барклай! Ты нам нужен!
Это был Юрка Вишневецкий со своими уланами.
– Зачем? – спросил Маврик через окно.
– Выйди. Ты нужен, – позвали они.
– Иди, иди, Мавруша… Они хотят, чтобы ты узнал его, но ты не узнаешь в нём Ивана Макаровича…
Маврик вышел на улицу. Его потянули за руки. Юрка сразу же объявил:
– Поймали каторжника, а он не хочет говорить, что это он. А ты узнаешь его. Пойдём.
И Маврика повели.
– Вот он, Толлин. Барклай.
– А-а-а! Здравствуйте, мой маленький друг… – сказал помощник пристава и протянул руку. – Одну минуточку. – Он позвонил настольным колокольчиком с костяной ручкой.
В ответ на звонок полицейский ввёл мужчину со связанными руками, с синяками на лице. Рукав его пиджака был наполовину оторван.
– Узнаёшь? – спросил помощник пристава.
– Нет, – ответил Маврик.
– Как же нет? Ты всмотрись. Разве это не сапожник Иван Макарович Бархатов?
– Нет, – обрадованно повторил Маврик.
– Не может быть, это он.
– Если не верите, можете спросить «Саламандру»…
– Какую саламандру?
– Того, кто страхует дома от пожара…
– А-а-а… Шитикова. Непременно, непременно, как только вернётся. Он, кажется, был у вас, когда приезжал к тебе твой друг сапожник. Где же он?
– В Чердыни, – твёрдо ответил Маврик. – Его тогда отвёз на пристань Яков Евсеевич Кумынин. Можете спросить, если не верите.
– Нет, зачем же – я верю…
Когда увели арестованного и помощник пристава остался вдвоём с Мавриком, был задан новый вопрос:
– Тебе нравится твой сапожник?
– Очень, – ответил Маврик.
– Он хороший человек?
– Да, – не задумываясь ответил Маврик.
– Я так же думаю, – сказал помощник пристава. – Я очень доволен, что Бархатов хороший человек. Беги, мой друг. Играй.
И Маврик убежал, твёрдо зная, что теперь он тоже такой же политический, как Иван Макарович, как Валерий Всеволодович.
Неделю спустя пришла открытка из Чердыни от Ивана Макаровича. Он писал: «Дорогой бараша-кудряша, в Чердыни тоже не повезло, и я поехал на Волгу. Найду же где-нибудь городок, где можно будет открыть сапожную мастерскую…» Далее он передавал поклон Екатерине Матвеевне и сожалел, что она перекармливает отличного пёсика Мальчика, который может зажиреть и превратиться в ленивую дворняжку.
Как мог Иван Макарович оказаться в Чердыни и зачем – Маврик не мог и представить. Может быть, открытку написал кто-то другой? Это вернее всего.
Посоветовавшись с тётей Катей и с Артемием Гавриловичем, он снёс открытку в полицию и передал самому Вишневецкому, вернувшемуся из Перми.
Этот вертлявый враль счастливо вывернулся, рассказав, как на Омутихинском пруду он был избит, связан и обезоружен. Ему поверили. Его благодарили.
– Вот, – сказал Маврик. – Про Ивана Макаровича говорят, что он будто бы убежал с Валерием Всеволодовичем за границу. А он вовсе не убегал. Читайте, пожалуйста, Ростислав Робертович.
Вишневецкий прочитал открытку. Поблагодарил Маврика. А потом, оставшись один, он постарался поверить, что человек, бежавший с Тихомировым, не был Бархатовым, а всего лишь походил на него приметами, имевшимися в деле. И очень хорошо, что бежавшие не пойманы… Вишневецкому не хочется, чтобы они попадались… А если попадутся, тогда, пожалуй, ему придётся скрываться самому. Ведь он же обманул губернатора.
Между тем Бархатов и Тихомиров благополучно перебрались за границу. Об этом уведомила сестру Елена Емельяновна, прислав ей из Праги каталоги зубоврачебных принадлежностей, читая которые умеючи можно было узнать не так уж мало.
Бархатов не долго проживёт за границей. Он вернётся в Россию под новой фамилией, как только будет добыт хороший паспорт и отрастёт борода, достаточная для того, чтобы выглядеть солидным человеком из коммерческого мира.
А о Валерии Всеволодовиче сообщали газеты. Он дал о себе знать первой же появившейся статьёй. Его по статье узнали близкие ему люди, узнали и те, кто называл его «неуязвимый трубадур». Теперь это прозвище охранки получило особое звучание.
Для успокоившегося Маврика весна могла стать хорошей. Иван Макарович во всех случаях на свободе. Тётя Катя сумела объяснить приставу, как произошло знакомство с Бархатовым и почему он привязался к её племяннику. Она также, ссылаясь на открытку, поколебала пристава в причастности Бархатова к политике.
– Если бы он был таким, – сказала она, – зачем бы ему так открыто писать о себе нам? Ведь мы-то ему никто, как и он для нас чужой человек.
И пристав окончательно поверил, что за Бархатова он тогда в вершине пруда принял другого человека.
Весна могла стать хорошей, а лето ещё лучше. Герасим Петрович предложил пасынку пожить в Омутихе у бабушки Ирины. Туда же будут по субботам наезжать отец и мать с маленькой Иришей, которой тоже нужен воздух. И Маврик ждал переезда в деревню. Она его манила и потому, что в одной версте, на мельнице, будут жить Тихомировы, и он может хоть каждый день встречаться с Викторином, Владиком и видеть Леру. Всё складывалось очень хорошо, да нескладно сложилось. Новая учительница, заменившая Елену Емельяновну, заявила матери Маврика, Любови Матвеевне:
– У меня, госпожа Непрелова, нет времени возиться с вашим ленивым сыном и тянуть его за уши лишь бы перевести в третий класс. Он будет оставлен на второй год.
Любовь Матвеевна, вернувшись из школы, накричала на Маврика. Отчим на этот раз во всеуслышание назвал его «петрушкой» и лодырем. Мать плакала и обещала запереть опозорившего семью Маврика на всё лето в квартире и, как арестанту, разрешать ему выходить один раз в день во двор. Любовь Матвеевна напомнила Маврику и об Иване Макаровиче:
– Ещё тогда, ещё в Перми, я запрещала тебе видеться с этим сапожником… А ты… ты обманул мать… Ты хочешь прямо из школы в «золотые роты». Если тебя в девять лет вызывают в полицию, так в десять ты будешь сидеть против старого кладбища, – намекала она на пермскую тюрьму.
Маврик выплакал все слёзы. Он сидел, забившись в угол тёмной комнаты на сундуке, где спала Васильевна-Кумыниха, когда она жила у Непреловых. Казалось, что в жизни у Маврика уже не будет ничего хорошего. Он «петрушка», он лодырь. Его дорога в «золотые роты».
Как жить теперь, тётя Катя? Почему ты не приходишь? Или ты тоже сердишься на второгодника, который опозорил и тебя?
Нет, ты торопишься, Маврик. Твоя тётя Катя не сидит сложа руки. Она уже побывала в школе и пообещала, что к осени её племянник будет знать всё необходимое для перехода в третий класс. И в школе сказали, что переход в третий класс Толлина будет решён в первых числах августа.
Но это ещё не всё, что произошло и о чём не знал Маврик. У него нашёлся друг, куда более сильный и влиятельный. Друг, которому Мавриков папа должен был сказать:
– Здравствуйте, ваше превосходительство… Милости прошу. Проходите, чем обязаны?
Этого друга Маврика папа не мог не назвать вашим превосходительством, потому что жена генерала тоже «превосходительство». И когда Варвара Николаевна Тихомирова пришла к Непреловым, она сказала:
– Ничего особенного, Герасим Петрович и Любовь Матвеевна, не произошло. Маврикий и не мог не остаться на второй год. Такой уж он у вас… фантазёр и мечтатель… Моя невестка Елена знала эти особенности мальчика и занималась с ним и с другими после уроков, а новенькая учительница не захотела или не сумела поступать так…
Герасим Петрович не смел сесть при генеральше. Годы солдатчины вбили ему в голову и последующие годы не выбили из неё страх перед «превосходительствами», независимо от того, при лампасах «они» или без них. И он говорил только «точно так» и «как изволите». Маврику жаль было папу, и он стыдился за него.
Варвара Николаевна сказала:
– И незачем ему переходить в третий класс этой школы, немногим лучшей, чем нагорная. Этой осенью открывается прогимназия с приготовительным классом. И если вы, Герасим Петрович, не будете против, то ваш сын, уверяю вас, выдержит экзамен в приготовительный класс на круглые пятёрки.
– Как изво… как вам будет угодно, ваше превосходительство, – ответил Герасим Петрович.
– Да, – подтвердила Любовь Матвеевна. – Это самое лучшее. Маврик, где ты?
Но Маврик не появлялся.
– Он придёт сегодня же ко мне, и я поговорю с ним очень серьёзно и очень строго, – сказала, уходя, Варвара Николаевна.