Ильюша щеголял тогда в форменной фуражке, которую мог тоже бы не надевать до начала учебного года.
Кажется, всё это было давным-давно, а в общем-то совсем недавно.
Если б у Маврика был даже обыкновенный фотографический аппарат, то и им бы можно было наснимать множество снимков и составить из них интересные альбомы, страницы которых навсегда бы сохранили то, что прошло и ушло. Ушло навсегда.
Каким бы волнующим мог стать альбом о старом и новом доме!
И Маврик, вместо того, чтобы учить уроки, воспользовавшись тем, что дома никого нет, принимается листать в своём воображении несуществующий фотографический альбом…
На первом снимке сидит тётя Катя у печки, на низенькой скамеечке, которую ей подарил Терентий Николаевич. Сидит и думает о старом доме. На снимке хотя и нельзя показать мыслей, но можно дать подпись: «Кому продать дом?»
На другом снимке отчим Маврика уговаривает тётю Катю продать дом фирме «Пиво и воды», потому что дом стоит на ходовом месте и в дни получек рабочие обязательно забегут выпить пива.
Тётя Катя не может решиться. Она помнит, что наказывала бабушка, умирая. Нельзя такой известный в Мильве дом продать под «распивочную и на вынос».
Открывается новая страница альбома. На новой странице появляется Всеволод Владимирович Тихомиров. Он говорит, что, конечно, богач Болдырев может заплатить за дом дороже, чем гимназия… Но ведь, кроме денег, есть ещё и добрая слава, добрая память.
Тут отчим Маврика говорит, что фирма «Пиво и воды» согласна набавить за дом ещё тысячу рублей… И тётя Катя уже колеблется. Но…
Но страница перевёртывается, и на ней гимназист Маврикий Толлин. У него совершенно серьёзное лицо и совершенно нахмуренные брови. Он говорит:
– Папа, неужели ты не помнишь, как просила бабушка, умирая, чтобы ей с дедушкой было не стыдно зайти в свой дом, когда тётя Катя продаст его?
На лице Всеволода Владимировича появляется хорошая, как всегда, улыбка. Глаза его блестят ещё больше, чем стёкла очков. Он хочет обнять Маврика. А Маврик произносит такие слова, которые, как острый топор, разрубают всё. Он говорит:
– Неужели дедушка с бабушкой могут войти в свой дом, где находится пивная?
Тётя Катя вздрагивает. Вздрагивает и папа. Не вздрагивает только Маврикий Толлин. Он гордо стоит, как князь Серебряный перед Малютой Скуратовым.
Наверно, всё это не так хорошо получилось бы на снимках, но всё равно что-то получилось бы… Во всяком случае, можно бы снять, как тётя Катя решает продать дом под гимназию и в знак этого подаёт свою руку Всеволоду Владимировичу, а Маврикий Толлин торжественно разнимает руки. И это крепче купчей крепости, которая составляется нотариусом Шульгиным.
А потом новые страницы. Новые снимки.
Плачет тётя Катя. Крепится, но тоже не может сдержать себя гимназист Толлин в летней белой фуражке, в летней блузе с блестящими форменными пуговицами, подпоясанный ремнём с пряжкой, на которой три буквы – ММГ.
Ломается крыша старого дома. На чердаке всё ещё лежат пучки лучины, которые нащепал дедушка. Выдираются гвозди старого пола. Скатываются брёвна стен.
И всё… Все соседи. Все мальчики – Толя, Сеня, Санчик, Яктынко, Сактынко, Ильюша – и все-все жалеют старый дом.
Грустно стоит на дворе за сараем старый пароход. Ломают и его. Затем на месте парохода роют яму и гасят в ней известь.
Прощай, пароход. Прощай, дом. Но…
Но приходит Всеволод Владимирович и говорит:
– О чём же вы, Екатерина Матвеевна?.. Разве ломают, а не перестраивают ваш дом? Разве пропадёт хоть одна половинка кирпича, разве хорошие, старые сухие брёвна на станут досками, рамами нового дома, новой гимназии?
И слёзы сохнут на тёти Катином лице. И тётя Катя улыбается. И есть чему. Потому что на других снимках видно, как подымаются стены новой гимназии, как поднялась она, белая, оштукатуренная, трёхэтажная, с красивым куполом на углу, с лепными украшениями, с балконом на одном фасаде и с четырьмя колоннами на другом, где главный и самый парадный вход.
Снимок отрывного календаря. На календаре уже 1 августа, и в доме работают маляры. Как жаль, что на снимках нельзя показывать краски. Ничего, и так видно, каким красивым стал старый дом.
Память и воображение Маврика листают страницу за страницей альбома, который мог бы быть… А на страницах новые снимки. Некоторые из них тоже шевелятся, как в «Прогрессе», а иногда и разговаривают.
Множество народа. Пришли почти все родители. Господа и простые. Торжества открытия. А потом пятнадцатого августа…
Опять листок календаря.
Маврик и его товарищи входят в новое здание. Светлые классы. Широкие коридоры. Не верится, что здесь когда-то стоял дом, где жил Маврик, где болел корью, где лежала в гробу бабушка… Зачем вспоминать об этом? Теперь стоит здесь дом для всех, для многих. Если б знал об этом Иван Макарович!
Кажется, это было давным-давно, а в общем-то совсем недавно. Эти годы минули, как месяцы летних каникул. Тётя Катя поселилась в маленькой квартирке на тихой улице в Замильвье. Если бы не Киршбаумы, она бы жила у сестры во флигеле.
Жизнь тёти Кати теперь совсем одинокая. Маврик не так часто бывает у неё. Он подрос. А когда закончит гимназию и уедет в Томск вместе с Ильюшей Киршбаумом в технологический институт, тётя останется совсем одна-одинёшенька.
Родня и посторонние люди от души советуют ей выйти замуж. Женихи есть. Целых три. Один служит на почте. Второй – лесничий. Тоже вдовец. И третий, самый настырный, Даниил Феоктистович Судьбин. Одна фамилия что стоит. Не зря Екатерине Матвеевне сказали, что от Судьбина, как от судьбы, не уйдёшь.
У Даниила Феоктистовича своё дело. Мастерская, и даже две. Товар всегда в спросе. Он гробовщик. Единственный на всю Мильву. Остальные пробовали было зашибать копейку на смертях своих ближних, да Судьбин не дал ходу никому. Сам на смертях жил – покойников обирал.
Екатерина Матвеевна на предложение Судьбина ответила мягко и необидно:
– Не подхожу я вам, Даниил Феоктистович, а чем – позвольте не объяснять.
И все опять сказали, что, значит, такова судьба. Значит, это всё предначертано свыше.
Но кем предначертано? Неужели есть кто-то, который предначертывает судьбы? Как же у него хватает времени предначертать каждому свою судьбу, если только в одной Мильве столько тысяч судеб? Для этого же нужна огромная контора, куда больше, чем заводская!
Может быть, этим занимаются ангелы? Может быть. Но как они пишут судьбы? Неужели как вздумается, так и пишут? Наверно, так. Если бы это было иначе, то как бы первый ученик Санчик Денисов мог, окончив три класса школы, не попасть хотя бы в городское училище, а пошёл рассыльным на завод? Почему? Неужели тому, кто писал его судьбу, захотелось такого способного мальчика лишить образования и заставлять разносить бумажки?
А почему балбесу Игорю Мерцаеву судьба пожелала дать велосипед? И не один велосипед, но и ружья, настоящие сабли, электрический свет в доме и настоящую охотничью собаку? И это считается справедливым? И за это нужно благодарить судьбу?
Конечно, Игорь должен благодарить судьбу, но Санчику-то за что её благодарить? За три рубля, которые он выбегивает в месяц, носясь по улицам? Или за то, что ещё бабушка Митяиха не слегла и добывает на паперти копеечки и куски?
Маврикию Толлину хотя и грех жаловаться на судьбу, но и благодарить её не за что. Он сыт, одет, учится, переходит в третий класс гимназии, так это же благодаря деньгам, а не судьбе. Конечно, можно говорить, что и деньги даются судьбой. Значит, вор, который их ворует, вовсе не виноват, что он вор, а виновата судьба, предписавшая ему быть вором? Зачем же его, а не судьбу наказывают тюрьмой?
На это никто и никогда не ответит, как никто не ответил, почему бог, начиная с Адама и Евы, всё испытывает и испытывает людей, придумывая им всякие соблазнительные ловушки, а потом без конца наказывает и пугает. Разве нельзя было сразу предначертать людям хорошую судьбу и уберечь от греха? Зачем понадобилось ему выращивать яблоки познания добра и зла?
Это и безбожно и бесчеловечно.
Нужно же как-то и когда-то выяснить, есть ли судьба. А если судьбы нет и её придумывают, чтобы оправдать то, что не может быть оправдано, значит, нет и того, кто пишет судьбы? Впрочем, что об этом рассуждать, когда и без того так много невыясненного. А с кем выяснять? Не всё можно спросить у тёти Кати. Да и не на всё способна она ответить.
Екатерина Матвеевна всё свободное время шила. Заказчики были из больших господ. Зашеинская работа, её ручной шов ценились хорошим рублём.
Ежегодно, раза два, а то и три, Екатерина Матвеевна уезжала. То в Саровскую пустынь на богомолье, то в Белогорский монастырь под Кунгуром. А то просто так – в города посмотреть новые фасоны платьев. Иногда брала с собой Маврика.
Маврику очень хотелось в поездках встретить Ивана Макаровича, и однажды ему показалось, что он видел его в Сарапуле.
Однако тётя Катя сказала, что Маврик ошибается, что виной этому шоколадное мороженое, потому что всякий шоколад, в том числе в мороженом виде, возбуждает воображение. Успокаивая племянника, Екатерина Матвеевна говорила, что Иван Макарович Бархатов жив, здоров и чувствует себя очень хорошо. А как и откуда она знает об этом – просила не любопытничать.
Это очень странно. У неё от Маврика завелись секреты. Она, кажется, недоговаривает что-то при нём о боге. Но разве можно провести Маврикия? Он стал замечать, что у тёти Кати портятся отношения с богом, хотя она и ездит по монастырям.
Скорей бы уж вырасти Маврику и узнать всё, а то живёшь неизвестно кем. И не маленький и не большой. Кругом идут такие серьёзные разговоры! Все рассуждают, размышляют, а ты ничего не можешь понять. Взять того же доктора Комарова… Он при всех говорит, что тишина, мир и покой сохраняются только в таких городках, как Мильва, в большом свете давно уже пахнет порохом. Все слушают его, и никто не верит в войну.