– Не гони, – предупредил Герасим Петрович. – Поезжай не трактом, а лесной дорогой. Не трясёт, и лошади мягче бежать.
– Я знаю.
– Не вздумай распрягать лошадь сам, – предупредила Любовь Матвеевна.
– Не беспокойся, Люба, – сказал Герасим Петрович. – Андреичу нужно подрасти, чтобы снять хомут. Распряжёт Сидор.
Любовь Матвеевна ничего не сказала на это. Она молча страдала за своего сына. Ей так хотелось, чтобы Маврик укреплял её семью, а Маврик не мог этого делать, хотя и всячески старался. Наоборот, он как бы разрушал семью, вносил в неё разлад даже своим присутствием. И Любовь Матвеевна, любя своего сына, старалась при его отчиме быть холоднее и строже.
Надо понять и Любовь Матвеевну. Не может же она винить мужа за то, что Маврик прямая противоположность отчиму и отчим не может за это любить пасынка. Поэтому он, наверно и не желая, роняет усмешечки или хоть чем-нибудь да кольнёт пасынка. То невысоким ростом. То называя его «Андреич», подчёркивая этим, что он не Герасимович. В Омутихе его тоже станут называть «Андреич». Ну и пусть. Не всегда же так будет.
– Да не растеряй подарки, – наказывает Герасим Петрович. – Отдашь тючок бабушке. Не задень колесом о ворота, когда будешь выезжать. В субботу пусть ждут.
Маврик не задел колесом о столб ворот и не задел бы. Он не погонит лошадь, если б его и не предупреждали. Он любит и жалеет лошадей. И лошади любят его. Карько наклонит голову, подставит шею, и Маврик, не приподымаясь на цыпочки, легко снимет с него хомут и легко разнуздает его. У Маврика достаточно силы, чтобы затянуть супонь самого тугого хомута. Об этом не знают. И пусть. Маврик ничего не будет делать напоказ. Всеволод Владимирович учил его презирать хвастливость. И если он ещё не научился окончательно презирать её, то всё же стремится к этому.
Легко бежит Карько по мягкой пыльной дороге через покосы. Нужно же полюбоваться, посмотреть, не произошло ли что за зиму в этом знакомом лесу. Всё-таки нет для Маврика лучше примильвенских хвойных лесов. Они темны, зато молчаливы. Не то что болтливый лиственный лес.
И если на свете где-то водятся лешие и ведьмы, то только в лиственных колдовских лесах. В сосновых, еловых, пихтовых и, уж конечно, в кедровых нечего делать нечисти. Гадюка или жаба и те не найдут приюта в хвойном лесу. А ветер и в бурю не ревёт здесь на все голоса, а гудит ровным шумом. Ш-ш-ш – шумит милый мильвенский, пахнущий смолой, грибами, сухой здоровостью, а не гнилой мокростью лес.
Если он, Маврикий Толлин, когда-нибудь научится сочинять стихотворения, то лучшие и самые длинные будут про лес. Он и сейчас пробует:
Мой милый, милый хвойный лес.
Тебя я вижу снова…
Но дальше-то что?.. Нужна же рифма к слову «лес», а он ничего не может придумать, кроме «влез». Это хорошая рифма… Но как ею воспользоваться? Не скажешь же «В тебя я снова влез»… Как только мог Александр Сергеевич Пушкин написать столько стихов и все в рифму!
– Но-но, Карий… Не подслушивай, может быть, в самом деле я «трещотка», «выскочка», «петрушка». «балбес»…
Маврик вспоминает все прозвища, которые ему давались, и наконец кричит:
Мой милый, добрый хвойный лес!
В меня давно, с рожденья влез
Один престра-престрашный бес,
И я, «петрушка» и «балбес»,
Люблю тебя, мой хвойный лес!
Прокричав стихи, Маврик услышал:
Люблю и я тебя, поэт, —
Признался лес ему в ответ.
Маврик оглянулся на голос и увидел Всесвятского. Они были знакомы.
– Как вы очутились здесь, Антонин Александрович?
– Живу на даче. Снял избёнку в Омутихе. Бываю наездом. А ты к своим?
– Да, – ответил Маврик, – у меня тут дядя.
– Чудесно… прелестно… изумительно!.. – шумно радовался Всесвятский. – Теперь мне будет с кем совершать прогулки на тихомировскую мельницу… Ты знаком с Мартынычем? Это потрясающий старик…
Всесвятский без устали болтал. И Маврику, впрочем, как и всем остальным, в том числе Мартынычу, и в голову не приходила истинная цель появления здесь этого весельчака и балагура.
В деревне Омутихе двадцать один дом и одна улица. Дома крыты соломой и только два или три тёсом. Все омутихинцы ходят в лаптях. И только те, что посправнее, по праздникам надевают сапоги.
Непреловы, судя по всему, относились к справным. Изба у них под тесовой крышей. Три лошади. Три коровы. Десятка полтора овец. Свиньи. Куры. Две пасеки. На одной держат пчёл, а другая – просто лес. И не маленький. Заблудиться нельзя, но не просвечивает с одного края на другой. А ходят в лаптях. Старший брат Герасима Петровича Сидор говорит про лапти:
– А в них привычнее и сподручнее.
Может быть, скупы? Да нет. Не более, чем другие.
Пашут деревянной сохой с железным лемехом. Мильва рядом. И Мильва делает хорошие недорогие плуги. Немногим дороже сохи. Суждение то же:
– Сохой-то сподручнее и привычнее.
Жена Сидора Петровича ткёт холсты, прядёт нитки. Это требует много труда. И покупная ткань обходится дешевле. И это знают все. Но снова те же слова:
– Свой-то холст привычнее и сподручнее.
И все ходят в своём сподручном холсте, в домотканой портянине.
Дед, бабка, старший сын с женой, трое взрослых детей живут в одной комнате избы. Она же и кухня, и столовая, и спальня, а иногда и помещение для телят и ягнят.
Почему бы не пристроить ещё хотя бы одну комнату? Лес рядом. Летом после сева и до покоса выдаётся свободное время. Свободного времени достаточно зимой. Что же мешает? У Сидора Петровича сильные руки. Наконец, в своей деревне есть свои дешёвые плотники.
Н-нет! Деды так жили, и мы проживём.
Может быть, им мешает жить лучше недостаток знаний, как говорит Всеволод Владимирович? Может быть, они не знают, как можно жить лучше? Но ведь Сидор Петрович грамотен. Он бывает очень часто в Мильве и знает, что при двойных рамах теплее и меньше идёт дров. Он видит, что на отдельных тарелках есть приятнее, чем, мешая друг другу, хлебать из общей чашки. Маврикова мать подарила его жене множество разных тарелок. Но их расставили на длинной полке, тянущейся вдоль стены, «для погляду». И только Маврику подают особую тарелку, и он, конечно, не ест из неё. Зачем же позволять выделять себя?!
От тараканов есть много средств, но тараканов полно. И если какой-то из них попал в щи, его преспокойно вынимают ложкой и выплёскивают, продолжая есть щи с тем же аппетитом. Маврик не брезглив, но всё же… Он никогда не будет относиться с уважением к тому, что его отчим называет «простотой деревенской жизни». Какая же это простота? Равнодушно смотреть на ползущую по рубахе вошь – простота, и утверждать, что вошь тоже нужна, потому что она из человека дурную кровь пьёт… Это простота?
Извините, это не простота, а что-то другое. А что, Маврик не знает и сам… Но знает, что он не может и не будет уважать за это жизнь в непреловской избе.
Однако же в Омутихе много прелестей. Рожь. Лес. Речка. Рыба. Но и тут можно бы многое изменить. Через непреловский огород течёт прелестная речонка, Балагурка, приток Омутихи. Кто мешает перегородить её хотя бы самой простенькой плотиной, выкопать совсем небольшой прудик и пустить икряных карасей, линей? Ведь это же верная даровая рыба. Этого нет и не будет.
А вот прошлогоднюю дряблую редьку будут есть, чтобы она не пропадала, как и заплесневевшие грузди, совсем не думая, что попусту преющий навоз может дать ранние овощи. И без стекла. Просто паровые гряды с глубокими лунками, куда не забираются утренние весенние заморозки, которые не пускает горячо преющий навоз под грядой. Маврик помогал Краснобаевым делать такую гряду, а у Сидора Петровича столько навозного богатства, но огурцы ещё и не думали цвести. А как скажешь об этом бабушке Ирине или дяде Сидору? Ведь нельзя же быть умнее их в двенадцать лет. А он умнее. Не во всём, а в том, что знает, что видел, что испробовал сам.
В этот воскресный день Маврикий собирался отправиться на мельницу к Тихомировым. Но было ещё очень рано. Младший сын дяди Сидора, очень красивый, любознательный мальчик, зазвал Маврика походить по Балагурке с вилками, поискать налимов и половить мелкую рыбёшку. Эта увлекательная рыбная ловля походила на охоту. Рыбак с удочкой или сетью зависит «от счастья». Что попадёт, то и вытащит. А тут всё зависит от ловкости, меткости, быстроты удара столовой вилкой, насаженной на длинный черенок. Это уже почти острога.
Налимы умеют не только прятаться, но, и, оставаясь на виду, притворяться суком коряги, стать неразличимыми от ила, у них сотни способов защитного притворства.
Налимы учат Маврика вниманию, неторопливости, зоркости. Они и не знают, что преподают своему врагу спасительное умение избегать опасности. Впереди жизнь, в которой понадобится и налимья смётка.
Научившись ступать по реке бесшумно, мальчики подозревают каждое корневище, донное растение, песчаную извилинку – не налим ли это…
Вчера вечером приехали отец и мать. Маврику приятно будет показать, что и он на что-то способен. У него пять налимов, у Тиши только три. Ну так он же моложе на год, хотя выше ростом чуть ли не на голову.
Отец и мать ещё спят. Они встанут поздно. Дядя Сидор, бездельничая в воскресенье, заводит разговор с племянником:
– Андреич, ты человек учёный и должен знать, как живут мужики в других царствах. В Дермании там, в Америке, скажем.
– По-разному, – отвечает Маврик, – как и у нас. Один богато, другие бедно.
– Не в том вопрос, Андреич… Я хочу знать, как они живут – деревнями или своим хуторком? И что скажешь ты, Андреич, если к слову доведясь, я построюсь на своей, вон на той дальней пасеке? – и он указал на сколок леса.
– А зачем? Зачем, дядя Сидор? Разве со всеми вместе жить хуже?
– Да не хуже, но способнее, когда всё твоё при тебе. И поле, и пашня, и выпас, и пар. Огородил своё – и сам себе царь. Худо разве своим хуторком жить?