В мои почти тринадцать лет.
Рыдания душат Маврика, слёзы заливают последние строки романа в стихах. И пусть. Даже лучше. Всё равно он не будет больше переписывать. Завтра его двоюродный брат Тиша Непрелов отнесёт ей эти листы, и она, потрясённая, придёт и скажет, как тогда:
– Я уважаю вас, Толлин. Вас нельзя не уважать.
Только этого и хочет он. Даже, может быть, меньше. А то что же получается? Отец и дядя Сидор, да и все Непреловы относятся к нему с усмешечкой. Мать тоже любит его как какого-то неполноценного. Викторин в своей морской форме вообще ко всем сухопутным относится свысока, и Маврик при нём как один из свиты. Санчик, хотя и моложе Маврика на год, но завод сделал его старше чуть ли не на два года. Они не поссорились, а отдалились. Илья тоже находит, что Маврик ведёт себя неправильно, а он – правильно.
Родиться бы ему лучше в обыкновенной кулеминской семье, и работать бы на заводе, и не знать бы Викторина, Леры и вообще… И вообще, эта милая, хорошая гимназия ведёт его куда-то не туда.
Варвара Николаевна Тихомирова пришла в Омутиху, чтобы поговорить с матерью Маврика. И, встретившись, она сказала:
– У впечатлительных и одарённых мальчиков иногда бывает ранняя влюбчивость. Она проходит, как и всякое возрастное заболевание, и проходит тем скорее, чем заботливее и внимательнее лечат её.
Затем она рассказала очень мягко, с доброй улыбкой о том, как Маврик воспылал нежными чувствами к её внучке, и умолчала о романе в стихах, боясь навлечь гнев вспыльчивой матери.
– Я и сама замечаю, что мой сын сам не свой. Бродит по лесам, прячется от людей. Бормочет во сне. Исхудал. Провалились щёки. Неужели он… Но ему не исполнилось и тринадцати. Тринадцать будет в октябре.
На это рассудительная Варвара Николаевна сказала:
– Природа, нередко бывая торопливой, опережает возраст. В этом я не вижу ничего опасного. Мальчику нужно помочь. Хорошо, если б он съездил куда-нибудь. Отвлёкся. Ему нужны новые впечатления. А потом уроки… школьные мастерские, и он вернётся в свою колею.
У Любови Матвеевны ум был быстрый. Она, ещё не распростившись с генеральшей, решила, что Маврикий поедет в Елабугу и вернётся оттуда с тёткой.
Вечером она, приласкав сына, сказала ему:
– А не поехать ли тебе в Елабугу за тёткой?
– Одному? – спросил Маврик.
– Ты же перешёл в третий класс. Неужели тебе в провожатые нужна какая-нибудь Панфиловна, – вспомнила она старуху, которую нанимали для него в Перми.
– А когда?
– Да хотя бы завтра. Твоя тётка так будет рада!
Любовь Матвеевна иногда ревновала сына к сестре. Она знала, что Маврик свою тётю Катю любит больше матери. Но она также знала, что, выйдя второй раз замуж, она приблизила Маврика к тётке.
Вот и сейчас, видя как обрадовался он, Любовь Матвеевна глубоко вздохнув, прижала к своей груди сына и, целуя его кудри, искала слова успокоения. Они нашлись. И она поняла, что бог или судьба, или ещё какая-то сила вознаграждает Маврика любовью тётки за отнятое у него.
Как хорошо, когда находятся успокаивающие объяснения…
Самостоятельная поездка в Елабугу – очень серьёзное путешествие. Елабуга не Омутиха. Как можно не сообщить Тихомировым о своём отъезде? Нужно же проститься и узнать, какое впечатление произвёл на Валерию роман в стихах. Жаль, нет Гарольдова плаща, и неизвестно, каков он, этот плащ. Но можно взять мамину клеёнчатую накидку от дождя. Небо, кстати, хмурится.
Приятно быть Гарольдом. Накидка развевается, шуршит. В страхе убегают в рожь какие-то зверюги из семейства грызунов. Где-то погромыхивает гром. Гроза опять пройдёт, наверно, стороной. Явиться бы при свете молний, при дожде. Мокрый плащ изумительно блестит. Но ничего и так. Его заметили на мельнице. Она идёт ему навстречу.
– Ты в дорожном? Здравствуй!
– Здравствуйте. Пришёл проститься.
– Как?
– Наскучило в деревне. Решил пуститься в странствия.
– И далеко? – спросила, кажется волнуясь, Варвара Николаевна.
– Пока в Елабугу.
– Ничего себе «пока». Да это же почти на край земли…
– Ну что вы, Варвара Николаевна, – не хотел преувеличивать Маврик. – За Елабугой ещё Казань, а за Казанью Нижний Новгород, а за Нижним Новгородом Ярославль и Рыбинск…
Дальше Рыбинска, конечной пристани, куда ходили камские пароходы, Маврик не знал, что может быть названо.
Оставшись в саду с Лерой, Маврик ждал, что Лера первая заговорит о переданной ей тетради Но Лера говорила о том, как хорошо на Каме летом. При чём тут Кама? Что за невежество. Как можно говорить о чём-то постороннем, когда он ждёт её признания, её восторгов.
И он спросил её:
– Валерия, вы разве не читали?
– Ах, да… Ну как же не читала? Читали вместе с бабушкой.
– И вам понравился роман?
– Конечно. И бабушке, и мне.
– Уйма остроумия, – присоединилась к внучке вернувшаяся Варвара Николаевна. – Бездна каламбуров! Я восторгалась некоторыми строчкам до слёз. Особенно прелестны те, где бежал Огнёв быстрее лани, мелькали только его длани. Милейшие курьёзы. Прелестная пародия. Я заучила наизусть.
Но секундант, моряк бывалый,
Стыдит Огнёва, Иля тоже.
Такой хороший, славный малый.
Назвал его какой-то… рожей, —
продекламировала Варвара Николаевна. – Это же просто великолепно. Смешить в таком высоком штиле могут лишь очень серьёзные люди. Блестящий, тонкий юмор!
– Да, бабушка, да, – сказала Лера. – Это просто очаровательно. Особенно хорошо написано о том, как Вера влюблялась чуть ли не каждый день, вызывая кривотолки среди окрестных деревень.
– О, несомнено, несомненно, – принялась опять расточать свои похвалы Варвара Николаевна. – По-настоящему может смешить лишь тот, кто это делает с серьёзным лицом, будто не желая рассмешить. Это дано не многим людям.
Маврик не показал своего негодования на то, что написанное всерьёз принималось ими как шуточное произведение. Ему показалось ненужным да и невозможным спорить с ними. Они отрезали все пути для возражений. Поэтому он, снимая дождевую накидку матери, сказал, сдерживая волнение:
– Я очень рад, что насмешил вас. Я так люблю смешить. Поэтому, наверно, мой папа Герасим Петрович Непрелов называет меня петрушкой. Любя, конечно. Он очень любит меня…
Затем Маврик, простившись с Тихомировыми, ушёл, не позабыв взять свою тетрадь с романом. Он не накинул на себя плащ, хотя и накрапывал дождь. Варвара Николаевна и Лера провожали Маврика глазами. Его голова виднелась в ржаном поле, через которое шёл он, спрямляя дорогу, по меже.
– Не кажется ли тебе, Лера, – спросила бабушка внучку, – что Воля Пламенев слишком часто бывает у нас на мельнице и неумеренно расширяет круг песен и романсов, которые он исполняет?
– А почему ты спросила об этом, бабушка?
– Я спросила об этом потому, что его романсы производят очень большое и, как мне кажется, преждевременное впечатление на Викторина и Фанечку Киршбаум…
Варвара Николаевна умела говорить, а Лера умела слушать и понимать сказанное.
Чем ближе к Перми, тем шире Кама. На пароходе тесно, как никогда. В эти июльские, предъярмарочные дни всегда бывает множество пассажиров и грузов. От больших купцов до малых торгашей – все стремятся в Нижний Новгород. Одни – продать, другие – купить. На знаменитую Макарьевскую ярмарку стекаются тысячи всяких и разных людей со всех концов света. Переполненным и шумным становится Нижний Новгород в эти ярмарочные недели неописуемой пестроты и азартного торга всем, что продаётся и покупается.
И не придумаешь лучшего места для тайных встреч, нежели Нижегородская ярмарка. Попробуй уследи в этом беспрестанном движении тысяч людей, кто и с какой целью приехал сюда. Сумей проверить, кто и зачем встречается здесь в несчитанном множестве ресторанов, трактиров, кабаков, в пригородных сёлах, где также сдаются приехавшим комнаты, избы, углы, сараюшки. Узнай, о чём говорят уединившиеся там и сям люди. Свершают ли они деловые сделки или сговариваются о недозволенном.
Анна Семёновна третий раз едет на ярмарку, где у неё и в этом году будут встречи с такими же, как и она, прилично и нарядно одетыми господами. Встреча с каждым из них будет похожа на свидание, и никому не придёт в голову помешать всё ещё цветущей женщине очаровывать молодого франта или коммерсанта почтенных лет.
Нынче Анна Семновна едет с детьми. В Мильве она объяснила это тем, что закупки в Нижнем у неё не столь велики, потому сын и дочь, которым нужно доставить удовольствие, не свяжут её. В действительности же Фаню следовало остудить на палубе парохода. Она слишком часто виделась наяву и во сне с красавцем в морской форме Викторином Тихомировым. Помня себя в пятнадцать лет, Анна Семёновна понимала, что эти годы куда опаснее для девушки, нежели последующие. Не кто-то, а она поцеловала впервые Гришу Киршбаума на шестнадцатом году и пообещала стать его женой. Но то был Гриша, стоящий на своих ногах. Наборщик из Петербурга. Старше её тремя годами. А этот бабушкин любимец – пока ещё школяр, стяжающий внимание своих сверстниц. Одним словом, Фаню не следовало оставлять в Мильве. А взяв её, как можно было не взять сына. Тогда стало бы слишком ясно, почему она увозит дочь.
Маврик, мечтавший о самостоятельной поездке в Елабугу, не мог не задержаться на несколько дней, чтобы отправиться вместе со своим другом. И вот они стоят на палубе и ждут поворота реки, за которым будет видна Пермь. Там они проведут весь день. У Анны Семёновны в Перми дела. Ей нужно побывать у портнихи, что-то купить в магазинах… И очень хорошо. У Маврика с Ильёй в городе ещё больше дел. Нужно поздороваться с улицами, домами, побывать в музее, пройтись мимо здания окружного суда, заглянуть на знакомый двор старой квартиры, сходить на кладбище к отцу, посмотреть в бинокль на окна тюрьмы, – а вдруг там окажется знакомое лицо? От Ивана Макаровича с тех пор никакой весточки. Если останется время, то можно забежать в Богородскую церковь, – может быть, жив старик сторож. У Александры Ивановны Ломовой школа теперь на замке, но не пройти мимо неё нельзя.