я укорачивали длинную зиму. К весне Маврик был командиром отделения первоклассников. Им тоже в оружейном цехе были сделаны деревянные винтовки по росту. И первоклассники любили своего строгого, но справедливого командира и становились во фронт, когда встречали его в школе. Если же они с ним встречались на улице, то, как положено, отдавали честь, прикладывая руку к козырьку фуражки.
Ильюше приходилось помогать матери в мастерской. Он не захотел стать вторым командиром отделения первоклассников и не мог работать в столярном классе.
Узнав о приезде Герасима Петровича на побывку, брат тотчас пригнал из Омутихи. Малограмотный Сидор Петрович, как оказалось, хорошо разбирается и в денежных, и в военных делах. Говорил он степенно и убеждённо:
– Как только спички заместо копейки за коробок вздорожали на грош и за них стали спрашивать по три копейки за два коробка, я сразу тогда почуял, что бумажные деньги дымят-горят, и тут же поразменял все свои «гумаги» на «рыжики». Золото, Герася, всегда золото, а гумага, она хоть и орлёная и герблёная, а всё же гумага. Твоей Любови Матвеевне тоже было присоветовано всё, что лежит в казне на сохранении, взять да в золото перегнать и замуровать понадёжнее в стене.
– А проценты? Кто за деньги, которые лежат дома, будет давать восемь копеек на рубль? Если купить облигации, так ещё больше, – заспорила Любовь Матвеевна.
А Сидор Петрович опять своё:
– Пущай хоть двадцать копеек каждый год на рубль налёживает, да полтинник слеживает. Ты хоть по спичкам бери, хоть по муке, хоть по телегам.
– Ты прав, Сидор. А можно ли, как ты думаешь, – спросил Герасим Петрович, – получить с книжки золотом?
– Чиновники всяко могут. Зря ты их, что ли, поил, кормил. Только и золото, скажу я тебе, Герася, тоже по-разному тянет, – предупредил Сидор Петрович. – Да и какой прок из него, коли оно мертвяком в земле закопано. Не складнее ли, Герася, его не загонять в землю, а перегонять в её.
Герасим Петрович не сразу понял, что хочет сказать этим брат. А брат Сидор, такой всегда тихий, что называется – боявшийся и тележного скрипу, вдруг осмелел, прозрел и стал замахиваться не по лаптям. Он решил купить тихомировскую мельницу со всеми её пахотными землями и лесными угодьями.
– А что же зевать, ежели енерал её за полцены отдаёт и деньги не сразу.
От этих слов Герасима Петровича слегка зазнобило. Приобрести тихомировские земли с прудом, с готовым домом, с мельницей, которую не столь сложно пустить, могло стать таким невообразимым счастьем и началом свершения самого сокровенного.
Если бы это было возможно.
Это было возможно. Сны старшего писаря Непрелова переходили в явь.
Зная, что рано или поздно Тихомиров купит под мастерские полукаменный краснобаевский дом, Игнатий откупился от многосемейного брата Африкана Тимофеевича, и тот переехал на дальнюю улицу, где дома куда дешевле. Теперь Игнатий мог заломить бесстыдную цену. Генерала считали богатым. Если уж гимназии строит, значит, есть на что свою охотку тешить. Игнатий Краснобаев не ошибся. Всеволод Владимирович не терял надежды купить близкий к гимназии дом и создать там хорошие, светлые мастерские. Для этого нужны деньги. Те, что были, он вложил в строительство гимназии. На это никто не обратил внимания… Поэтому Тихомиров решил продать Омутихинскую мельницу. Расстаться с ней и вся недолга. Зато какие хорошие будут кузница и слесарные мастерские…
Себе Игнатий Краснобаев приглядел большой дом с огородом и ягодниками на углу Песчаной улицы и пруда. Из окон хороший вид, под окнами своя моторка, а уж про вёсельную лодку нечего и говорить. Дом продавали солдатки, ставшие теперь вдовами.
Но война войной, смерти смертями, а живые должны жить. Жалко Игнатию Краснобаеву братьев Филимоновых, убитых на Карпатах. Жаль ему и молодых овдовевших жён. И как-то стыдно покупать их дом. Но что можно сделать – не купит он, купит другой… Живые должны жить.
Памятуя эту истину, братья Непреловы пришли к Всеволоду Владимировичу относительно мельницы.
Сидор Петрович хотя и был в сапогах, а не в лаптях, всё же не посмел сесть при «енерале» и, стоя, сбивал цену:
– Восподин енерал, восподин барин, мельница только одно звание, а по сути она дрова, да и те прелые.
С этим согласился Всеволод Владимирович и сбавил ещё.
Герасим Петрович, молчавший покорнейше и почтеннейше, так как мельница покупалась не им, а братом, всё же нашёл возможным напомнить о зашеинском доме:
– Когда моя свояченица Екатерина Матвеевна продавала для гимназии наследственный дом, она не попросила за него настоящей цены, которую ей давали…
Всеволод Владимирович сбросил ещё. И наконец было решено – половину наличными и половину векселями с погашением на три года.
Тихомиров был доволен, что на той же неделе начнётся переоборудование дома под мастерские – и мастерские в безвестной Мильве, перейдя на страницы книги «Практический политехнизм», которую пишет и допишет Всеволод Владимирович, станут примером для многих.
Когда у нотариуса было завершено всё, Сидор Петрович сказал брату:
– Герася, пожалуй, мне уж негоже из сапогов в лапти переобуваться…
Сидор Петрович, числившийся в «справных», теперь вышел в «богатеющие мужики». И так было всюду. Война разоряла одних и обогащала других. Сидор Петрович сразу же навёл порядки на мельнице, начав с того, что её жернова завертелись через неделю после покупки. И то, что было названо им «прелыми дровами», стало давать братьям Непреловым первые доходы.
У Герасима Петровича не хватило бы денег на покупку Омутихинской мельницы, но ему теперь был открыт широкий кредит. После запрета продажи спиртных напитков спрос и цены на пиво необыкновенно возросли. Пивные склады в Мильве были опечатаны полицией. Складами заведовала теперь Любовь Матвеевна. Её заведование заключалось в поддержании порядка и охранении печатей. По приезде в Мильву на побывку Герасима Петровича пристав Вишневецкий посоветовал проверить, не прокисло ли пиво, а затем сказал прямее:
– Зачем погибать тому, что может жить, веселить и приносить радости…
Ростислав Робертович не предлагал красть пиво. На это не пошёл бы честнейший Герасим Петрович. Нужно было взять из склада несколько бочек, развести их по надёжнейшим адресам, затем опечатать снова склад и, в случае надобности, повторить эту простейшую операцию.
Герасим Петрович добросовестнейше перевёл за пиво главе фирмы Болдыреву всё до копейки с надбавкой на общий рост цен и падение рубля. Тщательнейше были подсчитаны проценты с оборота приставу, а остатки, составлявшие семь-восемь рублей из каждых десяти, пошли на покупку тихомировской мельницы.
Невольный свидетель происходящего, Маврик молча носит в себе стыд за отчима и за Сидора Петровича. В спешной покупке и торопливом обживании тихомировской мельницы было что-то неприличное. И особенно неприглядна была суетливость захватывания дядей Сидором не купленных им вещей, не принадлежащего ему имущества, вроде брошенных Всеволодом Владимировичем хомутов, дуг, кадочек, старой мебели, чугунов, ржавого шомпольного ружья, бельевой корзины, рваной сети, охотничьих лыж, стожка прошлогоднего сена, шарабана со сломанными рессорами, линялого байкового одеяла и прочего из разряда негодных вещей. Все они рассматривались, оценивались и прятались. «Вдруг да енерал спохватится и спросит: а где мои старинные енеральские сапоги?..» И это так походило на мышиную возню, на бессмысленное растаскивание по норам и того, что никому не могло пригодиться.
Старый осёл Бяшка тоже пошёл в придачу вместе с даровым имуществом. Сидор Петрович долго думал, как поступить с ослом. Держать просто так, как он жил у Тихомировых, было невозможно. Это противоречило всему строю мыслей Сидора Петровича. Всё должно давать прибыток. И он продал осла мулле на мясо.
Прощай, Бяша! До тебя ли теперь…
Отчим Маврикия беспокоился о скорейшем пуске мельницы, чтобы она давала гарнцы зерна за помол. Его волновал и луг, который никогда не косили Тихомировы, оставляя траву для любования ею, для сохранения полевых цветов и полевой клубники. Какие могут быть тут цветы, когда луг должен дать два добрых стога сена. И если продать это сено поближе к весне, то можно взять за него и вдвое.
Мельница и луг – это ещё что. Герасима Петровича беспокоили дикие утки, гнездившиеся в камышах тихомировского пруда. Он внушал непонятливому пасынку:
– И утята теперь тоже наши. Они хотя и дикие, а вывелись на моём… на нашем, – поправился он, – пруду. И так жаль, что из-за распроклятой войны осенью я не сумею их подстрелить и они улетят… А то и хуже. Забредёт сюда кто-то чужой и перестреляет наших уток…
Маврик молчит и думает, что на свете нет силы, которая может расколдовать людей, которые стали мышами…
Не всё можно было сказать и самым близким друзьям. И только тётя Катя, единственная тётя Катя может понять его. Он снова стал часто бывать у тётки в Замильвье. Она просила не обращать внимания на странности отчима и обещала поехать с ним в Верхотурье.
Это неизвестное Верхотурье, куда они поедут неизвестно зачем – не то на богомолье в монастырь, не то полюбоваться красотами старого города и Урала, – занимало воображение Маврика.
В самом деле, скорей бы уж уехать в это Верхотурье, за Уральский хребет, в Азию, чтобы не видеть, что делается здесь и не осуждать…
Прежде Маврику казалось, что Азия где-то там, далеко, а она, оказывается, совсем рядом. Несколько часов езды на поезде, и ты в Азии. Пермская губерния – европейско-азиатская. Об этом он знает из учебника географии. Но учебник – это одно. Это карта. А увидеть своими глазами, ступить на землю Азии своими ногами – это совсем другое.
По приезде в Пермь Екатерина Матвеевна хотела побывать с племянником в памятных местах. Но поезд отходит через два часа, а следующий пойдёт только завтра. Посоветовавшись, они решили побывать в городе на обратном пути. Билеты куплены. На станции Гороблагодатская у них будет пересадка на Верхотурье. А теперь остаётся более часа, и можно сходить хотя бы в Козий загон, купить по старой памяти маленький пятикопеечный фунтик жареного миндаля, вафлю трубочкой, хотя это теперь и не так интересно. Куда интереснее побывать там, где давным-давно и совсем недавно два маленьких мальчика – Ильюша и Маврик – играли в козла и загонщика. Жива ли та скамейка, где сидела и любовалась ими тётя Катя?