Знакомые и родные места во все годы жизни зовут к себе человека. Какая-то мелочь, деталь, скамья, калитка, камень или что-то самое неожиданное вдруг возвращает в прошлое, и оно, переживаясь, воскресает хотя бы на минуту.
Подымаясь в гору от вокзала Пермь-1, Маврикий Толлин на исходе своих тринадцати лет шёл довольно солидно под руку со своей тёткой, разглядывая встречных, среди которых так много попадалось прапорщиков. Этот первый офицерский чин военного времени давался всякому, кто был способен окончить краткосрочную школу прапорщиков, и теперь их, щеголявших золотыми погонами с одной звёздочкой, встречалось чуть ли не более, чем безруких, безногих калек в солдатских шинелях.
По булыжной мостовой громыхали ломовые телеги, проносились извозчичьи лошади, развозя всё тех же прапорщиков, катили за собой и перед собой лёгкие двуколки доставщики мелкой клади, гарцевали конные полицейские, тащились с поклажей на спине прирабатывающие пристанские грузчики… И в этом пёстром, разномастном потоке, стекавшим с горы и медленно втекавшим в гору набережной, Маврик увидел маленького серенького конька, запряжённого в синюю тележку, нагруженную бочонками. Сердце Маврика сжалось. Крохотная лошадка так походила на того самого пони Арлекина, снившегося так часто, запомнившегося до каждого пятнышка, и особенно памятными были одна над другой две звёздочки на его лбу. Маврик хотел и боялся поверить встрече с Арлекином. Не помня себя, он бросился наперерез мостовой, лавируя между ломовиками и телегами.
– Куда ты? Что с тобой? – послышался позади него тёткин голос.
А он уже у конька. На его лбу те же самые звёздочки. Тот же цвет грустных глаз и те же длинные белые ресницы.
– Арлекин! Неужели это ты, Арлекин? Как ты исхудал! Какие печальные у тебя глаза.
Удивляя прохожих, возниц и старика в белом фартуке, который шёл рядом с синей тележкой и в руках которого были вожжи, опрятный гимназист в белой фуражке и в белой рубашке обнимает посреди мостовой маленькую лошадку, а лошадка, будто узнав его, тоненько, радостно ржёт, помахивает хвостом и обмазывает слюной хорошую чистую рубашку с форменными пуговицами.
– Что случилось, Мавруша? – спрашивает Екатерина Матвеевна, с трудом перейдя дорогу.
Маврик мог сказать всего лишь:
– Это Арлекин… На нём я катался в детстве… Почему же ты такой несчастный, заброшенный конь? – спросил он коня, задавая тем самым этот вопрос старику в белом фартуке.
– Так ведь уж старый он, господин молодой человек, – тихо ответил старик. – Когда я купил его, ему уже было порядочно годков.
Хотелось выяснить всё, узнать больше, и старика попросили съехать с проезжей части ближе к тротуару
– Пожалуйста, пожалуйста, – попросила Екатерина Матвеевна старика, – расскажите всё о вашей лошадке.
Рассказ был недолог. В год отъезда Маврика из Перми старик, продающий вразвоз пареные груши, устал катать свою тележку и купил Арлекина, которого он теперь называет «Сермяжкой», и развозит по улицам Перми садовые пареные дули, груши и грушевый квас.
– И ежели угодно испробовать, милости прошу, для знакомства.
Старик нацедил из бочонка, заткнутого деревянной затычкой, в кружечку грушевого кваса. Маврик выпил и поблагодарил. А серенький Арлекин, ставший теперь Сермяжкой, стоял понуря голову, не замечая, как с его отвисшей нижней губы стекала тоненькая струечка слюны.
Разговаривать со стариком далее было трудно. Маврик подал ему рубль и попросил купить Арлекину сахару.
– Он очень тогда любил сахар…
– Так кто не любит его, – сказал старик, пряча рубль за пазуху в холщовый кисет, висевший на том же засаленном гайтане, что и медный старообрядческий нательный крест. – Но-но! – дёрнув вожжами, понукнул Арлекина старик.
Конь понуро тронулся.
Маврик отвернулся. Ему было тягостно смотреть на уходившего маленького конька, который вызывал множество сравнений, и каждое из них оказывалось печальным.
На вокзале все покупают в дорогу газеты и журналы. Маврикий купил для солидности «Ниву», «Синий журнал» и «Биржевые ведомости».
Рассматривая в вагоне «Ниву», Маврик увидел вложенный между страницами розовый листок. Заголовок листка довольно крупными буквами спрашивал: «НУЖНА ЛИ РАБОЧИМ ВОЙНА?» – а ниже помельче отвечалось: «Нет, эта война не нужна ни рабочим, ни солдатам, ни крестьянам и никому из тех, кто живёт своим честным трудом, не наживаясь за счёт труда других людей…»
В это время вошёл кондуктор. Маврик перевернул лист журнала и закрыл им листовку. А в том, что это была листовка, Маврик не сомневался. Листовок он хотя и никогда не видел, но знал их по описаниям.
Оттиск на этой листовке походил на штемпельный, и Маврик невольно вспомнил Ильюшу и штемпельную мастерскую Киршбаума. Он вспомнил об этом не потому, что знал или догадывался о происхождении этой листовки. Всякий штемпель напоминал ему Ильюшу.
Как был бы удивлён Маврик, узнав, кем сделан большой штемпель, оттиснутый на этом рыхлом, легко впитывающем краску розовом листке. Да и не менее удивился бы Ильюша, узнав, что это дело рук Артемия Гавриловича Кулёмина и Мартыныча-Дизеля. Он ещё до покупки Непреловым мельницы ушёл в сторожа Завозненской церкви. Живёт при ней в сводчатой, глухой, с одним окном комнате. В длинные ночи, запирая кованые двери храма, Мартыныч продолжал свою работу по вулканизации подпольных каучуковых штемпелей – стереотипов. В церковь, стоящую при большой дороге, приходили всякие и разные молящиеся. Наведывался сюда и мастер оружейного цеха Артемий Кулёмин. Было бы странно, если б рыбак забыл рыбака, своего давнего друга Мартыныча.
Об этом Маврикий узнает значительно позднее. А теперь он хотел как можно скорее прочитать розовую листовку. В листовке очень ясно говорилось, почему эта война нужна богачам, в скобках называвшимся незнакомым словом «буржуазия», и какие прибыли она им приносит. Некто, подписавший её инициалами, подписал не двумя, как обычно, буквами и не тремя, как тоже иногда подписывают, а пятью – РСДРП.
Маврик хотел сохранить листовку, но, вспомнив, что за это арестовали токаря Шамшурина из механического цеха, решил избавиться от неё. Это было просто. Но Маврику было жаль расставаться с листком, в котором говорилось то, что никто не смел сказать, и он снова решил перечитать написанное, а затем бросить в окно, чтобы она была прочитана ещё кем-то. Листовку подхватил и умчал ветер, а он принялся смотреть в окно. Чем дальше от Перми, тем интереснее и красивее становилась дорога.
Старая Горнозаводская дорога, полудугой соединяющая Пермь с Екатеринбургом, может быть без преувеличения названа стальной нитью богатейшего ожерелья, нанизавшей на себя многие десятки больших и малых заводов. Начиная с прославленного Мотовилихинского завода, Чусовского, Лысьвенского, затем Бисертского, Кушвинского, Баранчинских заводов и далее, где дорога круто повёртывает к югу, заводы встречаются чаще, дымы гуще. Лайские, Тагильские, Невьянский, и нет им числа до самого Екатеринбурга. И они-то, стоящие близ Горнозаводской железной дороги, плавят ли железные и медные руды, варят ли сталь или прокатывают железо и производят тысячи различнейших металлических изделий от болта до машин, от проволоки до мостов и котлов, – они и составляют гордость края.
И Маврику кажется, что они, все эти заводы, отдали Мильве кто фасон труб, кто голос свистка, кто фасад цеха, кто рисунок ограды – и из всего этого составился Мильвенский завод, похожий сам на себя и на все заводы Урала.
Хорошо думается, когда идёт поезд и открывается всё новое и новое за окном. Недалеко уже до станции Европейская. За станцией Европейская стоит столб, и на столбе написано с одной стороны «Европа», а с другой – «Азия». Горы уже круче. Поезд идёт медленнее. Паровоз часто, шумно дышит, выбрасывая из трубы дым и пар.
Скорее бы уж. Самое трудное в жизни – ждать. А ждать приходится всё и всегда. Прихода поезда, парохода, звонка на переменку. Рыбу, когда она изволит проглотить крючок. Войну, когда она кончится. Четырнадцати лет, до которых ещё столько дней и ночей.
Поезд останавливается. За окном станция Европейская. Поезд стоит здесь недолго. На этом краю Европы, так же как и в Мильве, пахнет полем и лесом. Растёт иван-чай и, конечно, кислица. Не прозевать бы столб. Не прозевать бы границу двух частей света. Приходится то и дело высовываться в окно и смотреть вперёд, чтобы увидеть столб. И вот, кажется, он. Да, это он. И уже различима надпись: «Азия».
Поезд оказывается таким предупредительным, таким вежливым, замедляя ход до самого тихого. И вот паровоз уже идёт по Азии, а вагон, в котором стоят у окна Маврик и его тётка, всё ещё находится в Европе.
– Ну почему же ты так волнуешься, Мавруша, ведь там же за столбом всё равно та же наша русская земля…
– Нет, нет, – заикается Маврик, – там Азия…
Маврик не замечает, что за ним наблюдают, им любуются два добрых глаза незнакомого пассажира с русой бородой. Этот человек сел на станции Пашия. Но Маврику не до пассажиров. Ему нужно найти хоть какое-то отличие азиатской земли от европейской, чтобы на уроке географии, по которой у него почти всегда пятёрки и которую преподаёт удивительная Тамара Афанасьевна, рассказать, как он путешествовал в Азию.
И так обидно, что в Азии те же ели и сосны, та же трава, такие же увалы и горы и такой же иван-чай.
И зачем только и кому понадобилось ставить этот столб и разделять единую землю на Европу и Азию?
Поезд прибыл на станцию Гороблагодатская. Здесь сошло немало пассажиров. Потому что многим предстоит пересадка на ветку, которая идёт через Верхотурье в Надеждинский завод, название которого написано почти на всех рельсах уральских железных дорог.
Сошёл с поезда и пассажир с бородой, в светлом плаще. Он прошёл в буфет. Екатерина Матвеевна тоже предложила подкрепиться. Багаж сдали в камеру хранения. До поезда в Верхотурье часа четыре, нужно куда-то убить время. Не сходить ли после обеда на знаменитую гору Благодать? На её вершине памятник человеку, который открыл эту гору и которого за это сожгли его сородичи-язычники, потому что гора была священной. Она притягивала всё железное. И на ней молились идолопоклонники. И это не сказка, а историческая быль, рассказанная той же Тамарой Афанасьевной. И ей будет приятно, если её ученик Толлин пополнит коллекцию минералов. А здесь их должно быть много.