– Да, мама… Я, пожалуй, пропущу сегодня день. Диктовок нет. География, закон божий, русский и пение… По ним я не отстаю. Схожу к тёте Кате, а потом в земскую библиотеку.
– И очень хорошо…
На улице стояла тишина. Ничто не подтверждало свержения царя. Проходя через плотину, Маврик невольно задержал свой взгляд на медведе. Он по-прежнему шёл по гранитной глыбе, попирая крамольное чудище, держа на своём горбу позолоченную корону, которая блестела больше, чем всегда, в лучах солнца.
Возле медведя, у полосатой полицейской будки, как всегда, стоял важничающий постовой.
Неужели всё останется по-прежнему?
Нет, этого не может быть.
В обед послышался заводской свисток. И не такой, как всегда. Тревожный. Зазывный. С отсвистками. На башне завода ударили в набат.
Маврик, успев рассказать тёте Кате то, что было сказано матерью, опрометью бросился к проходной. Когда он прибежал туда, рабочие уже покидали свой завод. Широкой тёмной рекой они текли по белой, заснеженной плотине. Впереди двое несли красное полотнище, и на нём наскоро было написано белилами: «Долой самодержавие!» А на других полотнищах требовали восьмичасовой рабочий день и прибавку оплаты за работу.
Пели незнакомые песни. Многие не знали слов. Но слова песен раздавались на листках, отпечатанных фиолетовыми чернилами. Маврику не удалось получить такого листка с песней. Но слова одной из них он запомнил:
Вставай, подымайся, рабочий народ.
Иди на врага, люд голодный.
Только пока ему не до песен. Нужно найти Ильюшу и Санчика.
– Толлин! – вдруг послышался голос Ильи. – Давай к нам!
Маврик побежал на голос и увидел среди молодых рабочих Ильку и Санчика.
– Становись, становись в наши ряды, зашеинский внук, – громко приглашал Маврика незнакомый голос.
А другой рабочий спросил:
– Разве ты зашеинский внук, а не гимназист?
Маврик не знал, что ответить на это, как будто зашеинский внук не мог быть гимназистом. Он стал в ряд подростков между Ильюшей и Санчиком. В ряду оказался и Кега с братом. Маврик не сразу узнал Яктынку и Сактынку с Ходовой улицы. Они поздоровались как старые друзья.
Кассирша из земского склада громко спросила Маврика:
– А ты зачем тут, Маврик?
Ответил Санчик:
– Отойдите, а то затопчем…
Освоившись, Маврикий уже подпевал. И ему так приятно было считать себя забастовщиком. Он здесь не просто так, а вместо дедушки. Дедушка, хотя теперь и не смотрит на него с облачка, потому что Верхотурье рассеяло все небеса, но всё равно, если бы он был жив, ему было бы очень приятно увидеть внука в рядах рабочих родного завода.
Забастовка кончилась, не успев начаться. Ещё не все цеха подошли на Соборную площадь, как на ступенях дома управления завода появился сам господин Турчанино-Турчаковский. Он сказал:
– Господа!.. Господа рабочие, мастера, техники… Слышите ли вы меня?
– Слышим, слышим, – ответили передние…
– Говори громче, – послышалось в задних рядах.
Турчаковский стал выкрикивать, срываясь с голоса:
– Я только вчера… только вчера вернулся в Мильву… И ночью… Сегодня ночью… прочитал ваши требования… Ваши требования, господа… Они приемлемы, господа… Я их принимаю, господа…
В ответ послышалось шумное одобрение. Кто-то закричал «ура». Турчаковский поднял руку, он просил тишины.
– Прошу пожаловать ко мне сегодня выборных от стачечников. Вы слышите?
– Слышим, – ответили голоса.
– И мы вместе, господа, сделаем всё возможное… – выкрикивал он, повторяя фразы. – Всё возможное, чтобы дать вам ещё больше… Ещё больше, чем вы требуете… и не дать остановиться цехам, работающим для победы… для победы над врагом.
Бастовать больше было не за что. А что касалось требования «долой самодержавие», то этого вопроса управляющий да и никто в Мильве не решал.
Часть забастовщиков вернулась на завод, часть отправилась ходить с флагами по улицам, а остальные пошли домой. А три верных друга решили уединиться на кладбище. Там-то уж никто не услышит. Но всё было выяснено по дороге.
– Говорят, что в Петрограде, – сообщил Санчик, – прогоняют царя.
– А по-моему, его уже нет, – очень солидно и очень уверенно сказал заметно выросший и раздавшийся в плечах Ильюша.
– А почему ты так думаешь? – осторожно спросил Маврик, боясь не сдержать слово, данное матери.
– Разве вы не заметили, – стал отвечать Ильюша, – как разговаривал сегодня с балкона Турчак? Сколько раз он сказал слово «господа»? И кому? Господами же всегда были они, а не мы – рабочий класс. И я думаю, Турчаковский-хитряковский знает, что царя нет.
Маврик не мог далее молчать. К тому же он обещал матери не говорить о свержении царя в гимназии, а это же не гимназия, а завод. Это же «мы, рабочий класс». Как можно скрывать правду? И он твёрдо и определённо заявил:
– Царя нет, Иль. Он отрёкся… – Далее Мавриком было рассказано всё, что знала Любовь Матвеевна от телеграфиста.
– Так сказал телеграфист? – переспросил Ильюша. – Он читал телеграмму?
– Да, – твёрдо ответил Маврик.
– Значит, правда. Значит, всё будет по-другому. Мама вернётся…
Монарх больше не правит страной. Самодержавие свергнуто. В Петрограде и в Москве уже созданы Советы рабочих и солдатских депутатов. На зданиях красные флаги, а здесь, в царстве горбатого медведя, сегодня арестовали семерых рабочих за то, что они возмущали спокойствие и призывали к свержению царя.
Мильвенским властям от губернатора пришла телеграмма, требующая не обращать внимания на слухи, которые идут из столицы. И все следовали этому указанию, кроме Турчанино-Турчаковского, который лучше других понимал, какие события произошли в стране. Не забежать ли вперёд? Не предупредить ли кое-кого, например старика Тихомирова, что царь свергнут? Что ни говори, Тихомиров – отец известнейшего революционера, скрывающегося за границей. Да и сам «женераль» достаточно красен… Не худо позвонить и доктору Комарову. Этот разблаговестит сотням болтунов. И все скажут, что не кто-то иной, а Турчанино-Турчаковский первым сообщил по телефону радостную весть.
Он так и делает. Подходит к телефону. Крутит рукоятку и говорит:
– Центральная… Хеллоу… Прошу соединить и отойти потом от коммутатора… Квартиру Тихомирова…
От коммутатора, конечно, телефонистка не отходит и подслушивает то, чего не хочет Турчаковский оставлять в секрете.
Утро в гимназии, как всегда, началось с молитвы в большом, но теперь тесном зале. Дежурные классов, после введения военного обучения, командовали: «Взво-од, становись!» и «За мной, шагом марш!»
В зал входили сначала младшие классы, становясь впереди, начиная с первого, затем старшеклассники.
Маврик, как и обещал матери, о царе в гимназии не говорил ни с кем. И кажется, никто не начинал этого разговора. Наверное, со многими из них был предупредительный родительский разговор.
На молитве, как всегда, перед образами, висевшими в правом переднем углу, появился тощий шестиклассник-второгодник. Ему, сухонькому, маленькому, как нельзя более подходила фамилия Сухариков. Он, сын сельского торговца из дальней волости, знающий хорошо молитвенные распевы, был назначен кем-то вроде регента.
Ударив, как всегда о косточку левой руки камертоном, затем для «близиру» послушав его, Сухариков приподнял руки, а затем взмахнув ими, начал первым и все подхватили тягучую молитву: «Царю небесный». Когда она была пропета, маленький дирижёр снова ударил камертоном о косточку руки, и снова зазвучала вторая молитва. И когда были пропеты все пять молитв, надлежало сделать полуоборот направо и повернуться к портрету Николая Второго.
– Полуоборот напра-во! – пискливым дискантом скомандовал Сухариков. И все повернулись.
Но вдруг послышался звонкий голос вбегающего в зал Всеволода Владимировича:
– Отставить! – А затем: – Полуоборот нале-во! – и совсем тихо: – Стоять вольно, господа…
Его глаза блестели. Блестели, как тогда, на открытии гимназии. Всеволод Владимирович волновался.
– Внимание, господа, внимание, – начал он. – Царь, ныне бывший царь, отрёкся от престола в пользу своего брата Михаила. Но отрёкся и Михаил. Монархия в России низложена…
– Позвольте, позвольте, досточтимейший Всеволод Владимирович, – остановил его стремительно появившийся протоиерей Калужников. – Меня. как исполняющего обязанности директора гимназии, об этом не уведомляли… И я запрещаю в стенах вверенной мне гимназии…
– Слушаюсь! – совсем по-солдатски сказал Всеволод Владимирович и, не выслушав Калужникова, вышел из актового зала, не закрыв за собою дверь.
– Петь «Боже царя храни»? – спросил Сухариков.
– Петь! – приказал Калужников. – Петь!
Сухарикову из задних рядов строили рожи, угрожали, но этот псалмоповец из торгового звания, видимо, готов был, а может быть, и рад был пострадать за царя.
– Полуоборот напра-во! – уже не пискливо, а визгливо как-то по синичьи скомандовал он.
Повернулись не все, но большинство. И вдруг совершенно несвойственно для священнослужителя была подана повторная команда протоиереем:
– Полуоборот напра-во!
Кто-то ещё сделал поворот. Но многие не подчинились команде. Калужников почему-то обратил внимание не на кого-то, а на Толлина. Может быть, потому, что тот стоял ближе к протоиерею.
– Толлин, почему ты не повернулся?
Маврик хотел было сказать, «не я один», но в этом была какая-то трусость, какое-то прятание за других. К тому же вдруг вспомнился кладбищенский поп Михаил и толстовские дни. Протоиерей в эту минуту чем-то напоминал кладбищенского попа, и Маврик сказал:
– Отец Михаил… извините, отец протоиерей, я не могу прославлять царя, которого… которого низложили.
По рядам пробежал шёпот. Потом наступило молчание. Протоиерей, собрав бороду в кулак, сказал:
– Кто не желает петь гимн, тот может покинуть этот зал.
Воля Пламенев, Коля Сперанский, Геня Шумилин, Митя Байкалов вышли из рядов первыми. Затем ещё пять-шесть человек. Остальные запели «Боже царя храни», но запел