и глухо, боязливо, а некоторые только открывали рот.
Все ждали, что начнётся исключение из гимназии. Сегодня же. Сейчас же. Но этого не случилось. Протоиерей уехал. В шестом классе не было урока латинского языка. Зато в актовом зале было происшествие, которое заставило протоиерея возвратиться в гимназию.
Кто-то запустил чернильницей-»непроливашкой» в портрет царя. Чернильница, угодив выше головы царя, разбила стекло, и тёмно-фиолетовые чернила растеклись по портрету. Актовый зал было приказано закрыть, а портрет снять.
Никого не боявшийся семиклассник Бржицкий, выгнанный из трёх гимназий и еле принятый в мильвенскую гимназию, сделав невиннейшее лицо, беспокойно спросил Калужникова:
– Отец протоиерей, а кому же мы теперь будем петь «Боже царя храни»?
Калужников ничего не ответил, потому что управляющий заводским округом Турчанино-Турчаковский сообщил ему по телефону:
– Государь император изволил временно сойти с престола, поэтому формируется Временное правительство из достойных, мудрых и благонадёжных, – подчеркнул он, – государственных мужей.
А спустя день, один лишь день, Мильву нельзя было узнать. На домах, над воротами домов рабочих красные флаги. Флаги у проходных завода и у входа в гимназию. Большой флаг на здании управления завода и поменьше на доме управляющего заводом Турчаковского.
Люди, встречаясь, обнимаются, а иногда целуются, как на Пасхе, и поздравляют друг друга с великим праздником.
Доктор Комаров одним из первых появился с красным бантом на шубе. И в гриву его лошади тоже были вплетены две красные ленты.
Маврик ходит по улицам и удивляется, как все и все очень скоро поняли. Ещё несколько дней назад его мать запретила касаться царского портрета, а потом сама сожгла его вместе с рамой в русской печке, приговаривая:
– Ты разлучил меня с мужем… Ты принёс дороговизну… Вот и гори за это, рыжий.
Ещё позавчера протоиерей готов был исключить всех, кто не захотел петь «Боже царя храни», а сегодня просвирненское полудурье Тишенька Дударин бегает босой, в красной опояске и глумится над Николаем Вторым, выкрикивая:
Колька-Миколка,
В холке иголка,
Шьёт, смердит,
Колесом вертит.
Типография Халдеева, такого рьяного цареобожателя, ходившего каждый царский день в собор и вывешивавшего не один, а целых три царских флага на своей типографии, теперь тоже с красным флагом. Теперь тоже печатает со скидкой объявления и афиши политического содержания.
Ещё вчера «политических» почти не было в Мильве, а теперь их оказалось так много, что даже трудно представить, сколько их. И все они носят разные названия. Большевики. Меньшевики. Максималисты. Анархисты. Трудовики. Кадеты. Левые эсеры. Правые эсеры. И особо союзы. Союз металлистов. Союз фронтовиков. Союз потребительских обществ. Союз приказчиков… Возник даже союз нищих. Им-то зачем особый союз? Оказывается, нужен. В среде нищих тоже произошёл переворот. Была свергнута верхушка привилегированных нищих, в которую до последнего времени входила бабка Санчика – Митяиха. Это сделали солдаты-калеки, вернувшиеся с фронта и пополнившие ряды нищих.
Если у всех союзы, то, может быть, нужен союз учащихся? Всех учащихся гимназий, городского училища и технического.
В голове такая карусель, что Маврикий пока даже приблизительно не может разобраться в случившемся. И Артемию Гавриловичу не до него. Он и Матушкин весь день в Совете депутатов.
В гимназии кто в лес, кто по дрова. Коля Сперанский называет себя социал-демократом. Его брат объявил себя левым эсером. Димка Булочкин, сын колбасника, и Генька Турчаковский, внук управляющего, создают лигу юных кадетов. Юрка Вишневецкий уже создал «союз альпийских стрелков». Волька Пламенев объявил себя большевиком. А Митька Байкалов ищет программу анархистов-синдикалистов, произнося вместо «синдикалисты» – «скандалисты». Наверно, это и привлекает его. А Казька Бржицкий уже заявил всем, что он убеждённый анархист, и в доказательство этого ходит без ремня, с расстёгнутым воротом. Он обещает явиться в гимназию, как только станет потеплее, без рубахи. И это очень глупо. Кроме того, что он дубина, ничего не будет доказано.
Правильно, что на стене в раздевалке под словом «долой» нарисован отросток слепой кишки. Но зачем пририсована рука с ножом, срезающая этот отросток? Это же не горнозаводская больница, а гимназия. Разве нельзя прийти и сказать: «Господин протоиерей…» – или лучше официальнее: «Господин Калужников, мы надеемся, что вы, чувствуя себя ненужным отростком, отречётесь от должности и передадите её Всеволоду Владимировичу Тихомирову, не дожидаясь Учредительного собрания».
Вообще, не применяя никаких ножей, правильнее всего заставлять отрекаться, как это сделали с Николаем Вторым.
Сейчас даже в первых классах гимназии и в простых школах все играют в свержение царя. Уговорят мальчишку стать царём. Посадят его в кресло. Наденут на него корону. Начнут ему кланяться. А он сидит на троне, в короне и кричит, кого расстрелять, кого повесить, кому голову отрубить… А его упрашивают. Не казни. Не руби. Не вешай. Поют ему «Боже царя храни». А он ни в какую. Потом вдруг лопается терпение у ребят. Запевают: «Отречёмся от старого мира…» И начинают требовать у царя: «Отрекайся…отрекайся…» А он упирается. Тогда раздаётся клич: «Вставай, подымайся, рабочий народ…» – и начинается свержение.
Второклассника, сына смотрителя завода, свергали до синяков. Его в буквальном смысле сбрасывали с престола, а престол стоял на довольно высокой кафедре. Будь бы Маврик в их возрасте, наверно бы, и он играл так же. Но ему пятнадцатый год. В эти годы нужны настоящие свержения. Пусть мало значит гимназия в большой жизни, но и она требует изменения. Для чего же тогда революция, если всё останется так, как было при царе, вплоть до утренних молитв, на которые по-прежнему звонок призывал в актовый зал?
Как нужна встреча с Иваном Макаровичем! Хотя бы на час. Даже на пятнадцать минут, чтобы спросить – что ломать, а что оставить. И не один он хочет знать об этом. Всё в какой-то неопределённости. И сама революция похожа на большую руку, на громадную ручищу, которая замахнулась и остановилась в замахе. Замерла. Как будто её какая-то сила заговорила, заколдовала…
Не посоветоваться ли с Ильёй? У него на заводе как-то всё яснее. И Маврик мог бы работать там вместе с Илем и Санчиком. Маврик не очень уверен, нужна ли ему гимназия, где нет технических предметов. Мастерские не в счёт. Стоит ли терять столько времени на изучение того, что никогда не пригодится? Например – закон божий. А нужна ли ему история, которая не история, а рассказы о доблестях царей и королей, а не народов. Об этом говорят и сами учителя. И вообще – по дедушке и всему своему древнему зашеинскому роду он принадлежит к рабочему классу…
Маврик пугается своих мыслей. Ему не дадут бросить гимназию и не пустят работать на завод. Пусть пока всё идёт, как шло, а потом будет видно. А сегодня он пропустит учебный день и сходит поговорить с Ильюшей.
В проходной Маврик сказал волшебное слово:
– Я внук Матвея Романовича Зашеина, мне нужно в цехе посоветоваться о забастовке.
Его пропустили. И вообще теперь в завод пропускали легче, нежели раньше. Маврик решил прежде пройтись по цехам, а потом отправиться к Ильюше.
Судовой цех, где некогда работал его дед Матвей Романович, по-прежнему крыт небом. Это площадка, на которой все делают только руки. Тяжёлыми большими ножницами руки подрезают железные листы корпуса судна. Руки сверлят по краям листов отверстия для заклёпок. Руки молотом расклёпывают заклёпки, соединяя лист с листом. Руки срубают зубилом заусеницы.
Так строили суда и в прошлом столетии.
В листопрокатном цехе железную болванку в лист превращает прокатный стан. Но и тут главную работу производят руки, сующие длинными клещами в промежутки валов раскалённое железо, прокатывая его взад и вперёд до тех пор, пока оно не станет листом.
Жара. Пот льётся не градом, а ручьём. Взмокли просоленные рубахи. На ногах рабочих лапти, потому что в них устойчивее стоять, да и не напасёшься сапог. Огромных усилий стоит прокат листа, но и при этом лист не всегда идёт в дело. То он слоист. То губит его окалина.
Маврик идёт дальше, в конец снарядного цеха, где Ильюша точит медные пояски-кольца для трёхдюймовых, самых требуемых фронтом, орудийных снарядов. Маврикий хорошо подгадал. К обеду.
Свисток. Затихает гул.
– Здравствуй, товарищ Киршбаум.
– Здорово, товарищ Толлин…
Как взрослые, так и они.
– Ну как?
– Жду маму. Артемий Гаврилович говорит, что она всё ещё в Перми. А ты зачем здесь, Мавр?
– Посоветоваться насчёт забастовки. Нужно бастовать.
– Кому?
– Нам. Гимназистам.
– А за что?
– Согласились бы только бастовать, а за что – найдётся.
Илья уселся возле станка на ящик. Подставил такой же своему товарищу. Постлал на него газету, чтобы тот не испачкал шинель. Затем достал бутылку с молоком и два ломтя ржаного хлеба.
– А хозяйка у меня очень хорошая, – сказал он. – Я, конечно, плачу за всё и помогаю ей как могу. А бастовать, не зная за что, лишь бы бастовать, – это езда на пароходе за старым сараем по зелёному лугу.
– Как ты можешь сравнивать забастовку с игрой?
– Могу. Я ведь работаю на заводе. И мне отсюда виднее гимназия.
– Кирш! – послышался голос на весь цех. – Иль! Где же ты? Мы собрались.
– Сейчас, сейчас, – отозвался Ильюша. – Вечером я зайду, а теперь у нас разговор. Хотим создавать союз рабочей молодёжи… Извини.
И Ильюша, которого теперь называют Кирш, ушёл в своём замасленном гимназическом кительке с обтянутыми серой материей светлыми пуговицами, будто их нужно стыдиться и прятать. Что-то разделяет их теперь. И вообще здесь, за оградой завода, другая жизнь.
А бастовать всё равно нужно. Илька Киршбаум неправ, что не за что бастовать. Разве нельзя бастовать за то, чтобы он, Илья Киршбаум, был восстановлен в гимназии, чтобы Аппендикс принёс ему свои извинения?