Городское училище не могло не забастовать хотя бы потому, что какие-то гимназисты-трубочисты бастуют, а «городские» не участвуют в революции. Учащиеся городского училища требовали для детей солдат бесплатную одежду, учебники и завтраки. Требовали пятого класса, в котором было бы можно по желанию получать специальности: чертёжника, разметчика, табельщика, конторщика и нормировщика.
Всеволод Владимирович считал забастовку неизбежной потребностью возраста и своеобразным откликом на события, происходящие в стране. Видя, как его питомцы с деланно серьёзными лицами разговаривали друг с другом, он находил закономерным и это подражание взрослым.
С Калужниковым после истории на молитве с отменой пения гимна Всеволод Владимирович старался не разговаривать. Тихомиров знал, что в учебном округе сидят те же лица, что и при царе, и там та же косность, что и была. И что Калужников как был, так и останется исполнять обязанности директора. Однако Всеволод Владимирович ошибался. Старым чиновникам приходилось лавировать и приспосабливаться к времени, делать хотя бы вид, что происходят решительные перемены.
Неожиданно для всех явился чин из учебного округа. Его не послали бы сюда через снега и леса, но забастовка гимназии звучала политическим протестом. И требования гимназистов были составлены настолько солидно, что за ними чувствовалась сила, с которой нужно было ладить.
По приезде чина из округа, человека обходительного, приветливого, вкрадчивого, носившего благозвучнейшую фамилию Алякринский, через пикеты была передана покорнейшая просьба к учащимся собраться в актовом зале и поговорить по существу требований бастующих.
А накануне уже пронёсся слух, что по причине присоединения к Мильве двух новых церковных приходов отец протоиерей вынужден отдать бразды управления гимназией, которые он держал временно, другому лицу. Это уже можно было назвать уступками, которые удивили учителей и Всеволода Владимировича.
На другой день Алякринский выступил перед учащимися и начал с того, что его, как поборника новшеств и сторонника реформ на ниве народного просвещения, приводят в неописуемый восторг и вызывают священную зависть не только лишь слог ультиматума и умение лаконичнейше выражать свои требования, но и само существо манускрипта.
Он выразил полнейшее согласие с каждой строкой требований от первой буквы до завершающей точки.
Раздались шумные аплодисменты. Он и рассчитывал на это. Много ли нужно безусым забастовщикам.
– Учебный округ поручил мне поздравить, – продолжал Алякринский, – провозглашённого вами, благодарные питомцы, выдающегося и бескорыстнейшего учредителя вашей родной гимназии и вручить уполномочивающие на директорствование манускрипты. – Он, видимо, любил это латинское слово.
Теперь кричали «ура!» все. И учащиеся, и школьный сторож, и два истопника, стоящие в коридоре.
– Далее по пунктам, – продолжал он всё так же галантно и всепочтительнейше. – А разве ваша гимназия не является политехнической, коли в ней свои мастерские?.. Что касается переименования… В названии ли дело? И если вы назовёте меня не Алякринским, а Мараклинским, изменюсь ли я от этого?
Шутка очень понравилась всем, и особенно преподавательнице немецкого языка Нинели Шульгиной, которая тотчас же опустила глаза, изобразив своим ртом маленькую-премаленькую букву «о», и принялась мять свою сумочку.
Видя своё отражение в сердцах, душах учащихся и прехорошенькой учительницы немецкого языка, Алякринский заговорил о законе божием:
– Что же касается изучения этого учебного предмета, то я бы от себя лично позволил заметить, что это дело совести, благоразумия и дальновидности каждого из учащихся и главным образом родителей…
Опытнейший оратор возвращение в гимназию Киршбаума приберёг напоследок.
– Меня поражает, – воскликнул он, – как можно просить о восстановлении исключённого круглого пятёрочника Ильи Киршбаума, коли его восстановила сама революция, сметающая все несправедливости.
Снова взрыв радости. И Алякринский, сняв пенсне, касаясь белоснежным платком глаз, прочувствованно сказал:
– Как поразительно… как трогательно совпадают наши мысли…
Забастовка кончилась. Учащиеся с революционными песнями разошлись по домам, чтобы рассказать родителям, как они выиграли забастовку.
Вечером Алякринский был зван к нотариусу Шульгину. На другой день к доктору Комарову. Тут и там была прелестная Нинель, которую в гимназии, как учительницу немецкого языка, называли Ниной Викторовной. На третий день был большой званый вечер у того же Шульгина. А на четвёртый день в гимназии не было уроков немецкого языка. Засидевшаяся в старых девах Нинель сбежала с Алякринским, и нужно было подыскивать новую учительницу.
Наш добрый знакомый Терентий Николаевич Лосев был прав, поучая в прошлое лето молодых грибников: «Если хочешь собрать в свою корзину хорошие грибы, не бери в неё крошливых синявок, горьких свинарей и всякую шушеру-мушеру. Их потом трудно будет выбирать и выбрасывать, а хорошие грибы будет не во что класть». И мы не должны бы брать в нашу корзину таких мухоморов, как, например, Алякринский. Между тем он и Всесвятский, будучи поганками различной ядовитости и несхожей окраски, представляли собой не единичные экземпляры, а грибные колонии ведьминых колец, окружающих благородные по своей идее учреждения. Например, Советы рабочих и солдатских депутатов. Особым грибом был доктор Николай Никодимович Комаров. Теперь у него новое увлечение. Он выступает на митингах… Говорит он ярко, вдохновенно и вообще правильно. Но говорит он не для других, а для себя. И вся его бурная деятельность – это самоуслада. Ему хочется нравиться, как и Алякринскому. Он также из тех пустых грибов, у которых приятный цвет, тонкий запах, солидная внешность, а внутри – ничего…
Артемию Гавриловичу Кулёмину хочется спросить, надолго ли Комаров намерен целиком отдавать себя революции, но зачем обижать в общем-то безвредного человека. Другое дело – Игнатий Краснобаев. Он тоже пожаловал на воскресный чай к доктору Комарову. В Краснобаеве революционная одержимость прорвалась тоже неожиданно. Зато Игнатий Тимофеевич сразу очутился на больших ролях. Второе лицо в Совете рабочих и солдатских депутатов. Зауряд-техник механического цеха. Подобное инженерно-техническое звание придумал Турчаковский для лиц, не получивших технического образования, но имеющих богатый опыт. Правда, зауряд-техника Краснобаева освободили от посещения цеха с сохранением жалованья ввиду несения им тяжкого бремени выборных должностей.
Сам Турчанино-Турчаковский советуется с ним и зазывает к себе на демократические пельмени. Теперь и внешне Краснобаев был другим. Он вживался в новый френч с четырьмя накладными карманами, сшитый по совету Турчаковского, сказавшего, что и одежда должна соответствовать новому высокому положению Игнатия Тимофеевича, который, может быть и даже не может быть, а наверняка, будет избран в Учредительное собрание от Мильвенского завода…
– У кого восьмичасовой рабочий день, а мне шестнадцати мало, – рассказывал Краснобаев о своей работе. – Ну да на это грех жаловаться. Революция требует жертв. Не так ли, Артемий?
– Откуда мне знать, Игнатий? – отозвался, опуская глаза, Кулёмин.
– Зачем же такая скромность? Ты пострадал за революцию. Конечно, если б глаже да тише, так можно было бы и миновать тюрьмы.
– Кто как умеет, Игнатий, – сказал Кулёмин, не поднимая глаз на своего давнего соседа.
– Говорят, Игнатий Тимофеевич, вы купили недавно резвую лошадку? – спросил, не скрывая улыбки, Киршбаум.
– Купил. А почему бы и не купить, когда теперь так много езды? – ответил Краснобаев. – И лошадь у нас, и дом, и всё прочее – обязательное обзаведение.
– Да… Вы ведь и новый дом купили. Кажется, у вдов. У солдаток.
– А что?
– Ничего. Я вот не купил, а даже потерял квартиру. – Произнося эти слова, Киршбаум без умысла положил на стол изувеченную руку.
Краснобаев отвернулся, умолкнув. И все умолкли. Теперь разговаривала только левая рука Киршбаума. Она говорила примерно так: вот ты просидел всю войну в тылу, ловчился, зарабатывал на военных заказах, купил новый дом, а теперь оказался у власти и пользуешься за счёт завода привилегиями.
Неприятную правду говорила рука фронтовика. Нужно заставить её замолчать.
– Ты опять, Григорий Савельевич, будешь штемпельную мастерскую открывать? – спросил Краснобаев.
– Кому она теперь нужна?
– Есть-то ведь надо.
– А разве ты не поможешь мне найти работу на заводе? У меня же осталась правая рука.
– Нет, почему же не помочь, – ответил Краснобаев. – Я всем помогаю. Но своё-то дело открыть было бы надёжнее для тебя. Живо бы в твёрдую колею вошёл и одежонку справил… И сына бы доучивать стал. О революции помни, но и о себе не забывай…
– Игнатий, – громко спросил Кулёмин, – читаешь ли ты хотя бы изредка наши газеты?
– Нет. А что?
– Сильная статья там недавно была нашего земляка Тихомирова Валерия Всеволодовича.
– Жив?
– И не думал умирать. Таких бесстрашных людей смерть боится.
– А о чём он пишет?
– Статья называется «Одна правда на свете». И начинается словами: «Кто старается понравиться и угодить всем, становится для всех противен и ненавистен…» – отчеканив так каждое слово, Кулёмин поднялся и откланялся. – Просим прощения, нас с Григорием Савельевичем ждут у Матушкиных, так что имеем честь…
Вторая глава
В скучную, одинокую жизнь Любови Матвеевны недавно пришло приятное известие, а за ним другое. В первом сообщалось, что её Герасим Петрович теперь уже не нижний чин. Он произведён. Он зауряд-военный чиновник. Почти офицер, но не строевой. «Почти техник, но не техник», – говорил себе Маврик, зная, что Игнатий Краснобаев теперь стал тоже «зауряд».
Во втором известии говорилось о приезде отчима Маврика. Любовь Матвеевна вынула из сундуков ковры, приобретённые на пиво, покрыла кровати плюшевыми одеялами, расставила всё добытое в отсутствие мужа, чтобы он сразу же по приезде оказался в уюте не худшем, чем у людей.