И вот что мы имели в конце концов. Один — ярко выраженный кавказец, но не армянин или азербайджанец, скорее грузин или чеченец. Уже, как говорится, теплее. Рост выше среднего, производил впечатление физически крепкого человека. Небрит, нос крупный, но не чрезмерно. Глаза блестят. Ничего себе примета, ночью у всех глаза блестят, кто на свет смотрит. О прическе и форме бровей и лба никто ничего не сказал, потому что до самых глаз была натянута черная вязаная шапочка. Таких по московским рынкам сотни ошивается.
Второй — ярко выраженный славянский тип с обветренным, небритым лицом. Но если кавказцу его синеватая небритость брюнета придавала некий шарм, то на красном лице второго серая щетина выглядела неопрятно. Одет он был в куртку и джинсы. Почти на глаза натянута такая же, как у напарника, шапочка. Единственной особой приметой, будь это год восьмидесятый, можно считать то, что он прилично стреляет из автомата. Но в наше лихое время хороших вояк развелось больше, чем людей, читавших Пушкина.
Мы со Славой вынуждены были признать, что пока у нас нет ощутимых результатов, хотя кавказский след, как основная версия, имел все больше шансов на дальнейшую разработку. Это значит, что в первую голову нам нужно работать с Андриевским. Возможно, он не говорит всей правды о своей личной миссии в Чечню. Я слышал, что республика напичкана сотрудниками Федеральной службы контрразведки. Почему не предположить, что и у разведчиков могут быть в той стороне свои интересы? Может быть, пули, посланные вдогонку «вольво», предназначались не американцу, а нашему веселому эрудиту? Нет, все меньше и меньше надежд питал я на скорое раскрытие этого дела. Был бы Кервуд какой-нибудь фирмач, убили бы его из-за денег — все ясно. А то разведчики, да еще и непокорные горцы!..
Когда зазвонил городской телефон, Славы не было в кабинете, поэтому трубку снял я.
— Алло? Это Александр Борисович? Андриевский вас беспокоит.
— Нисколько вы нас не беспокоите, Юрий Владимирович. Узнал вас. Чем порадуете?
— Да, кое-какие новости есть. Нашел я телефон той Кати, позвонил и как раз напал на нее. Она немного напугана, сами понимаете… В общем, она попросила, чтобы я тоже присутствовал при вашей с ней беседе. Это ничего?
— Нет, конечно, пожалуйста.
— Она снимает комнату на Сиреневом бульваре и часа через два будет на месте.
— Хорошо. Куда за вами заехать? В Ясенево?
— Нет, я сейчас на Лубянке, так что подскочу сам. Если не смогу, позвоню. До встречи!
Вернулся Слава. Я рассказал ему о том, что звонил Андриевский. И он поделился последними новостями коротко, но исчерпывающе:
— Ни хрена! Никто ни в одну больницу из интересующих нас людей не обращался по поводу огнестрельных ранений!
— Ну давай допустим, что убийца тоже не дурак, — мягко говорю я расстроенному Славе. — Сейчас на каждом углу частные и хозрасчетные медики практикуют. Если их попросить и просьбу позолотить, сделают все что надо и не станут никуда сообщать. Это опять же подтверждает, что попутчик Кервуда господин Андриевский вряд ли был сообщником убийц, он бы не повез раненого в государственную больницу.
— Это еще вопрос! — недоверчиво покрутил головой Слава.
— Ладно, Фома неверующий, это даже хорошо, что у нас нет единодушия на данном этапе расследования. С твоего позволения я заскочил бы домой, обед принял. Слушай, поехали со мной, а? Поедим как люди, потом можно будет хоть всю ночь исповеди путанок слушать.
— Нет, спасибо, в другой раз, — отказался Грязнов. — Во-первых, надо сидеть здесь, мало ли что, вдруг выплывет что-нибудь. Во-вторых, жена твоя подруг начнет мне сватать.
— Давай я скажу ей! Она из лучших побуждений… — слегка растерялся я. — Я ей намекну, и тема будет закрыта.
— Я не поэтому, Саша, — покачал головой Грязнов. — Знаю, что Ирина хочет мне помочь. Только не думаю, что будет толк с этого, только женщину хорошую подставит.
Семь лет назад Слава Грязнов развелся со своей женой, хохотушкой Верой. Из этой женщины бил неиссякаемый оптимизм, замешенный на здоровом эгоизме. Душа жаждала спокойной и веселой жизни, а разве может быть жизнь спокойной у оперуполномоченного уголовного розыска? А если учесть при этом, что Верка Славу любила по-настоящему и переживала за него каждый раз, когда он срывался на задержание, становится понятно, что долго она такую жизнь выдержать не могла. Слава комплексовал по этому поводу и считал себя одного во всем виноватым. Себя и свою работу. Этот собачий труд можно было ненавидеть — он того заслуживал, но было за что и любить — за риск, остроту ощущений и не такие уж редкие минуты триумфа. Одно лишь было невозможно — исполнять эту работу равнодушно и спокойно, как башмаки ремонтировать.
Вся наша поредевшая и разбросанная по Москве шайка друзей — Меркулов, Романова, Моисеев и я, — все мы очень переживали за Славку, но помочь не могли, да и не так просто ему нашу помощь было оказать. Гордый человек!
— Ладно, — говорю, — оставайся, коли так, но ты не прав.
— Знаю, — отмахнулся Грязнов. — Привет своим передавай.
Машина, в которой сидели, не считая водителя, мы со Славой да Юрий Андриевский, ехала по Стромынке. Грязнов прихватил с собой маленький японский диктофон, чтобы записать показания Катерины. Вообще-то муровцы были оснащены отечественной аппаратурой, и, как правило, наши диктофоны были более громоздки и менее надежны. К тому же высокий, симпатичный да еще и усатый Вячеслав Грязнов любил щегольнуть, что бы, как он сам объяснял, форма соответствовала содержанию.
Юра Андриевский решил, наверное, что самое время напомнить нам, что в Службе внешней разведки работают люди с чистыми руками и стерилизованной совестью. Он долго и нудно объяснял, сколько моральных и нравственных мук он вынес, когда ради выполнения долга вынужден был вежливо общаться с людьми, с которыми в обычных условиях он не стал бы вообще разговаривать, даже грубо. Очевидно, его нужно было понимать так, что и с Катериной он спутался только для того, чтобы ни на шаг не упускать из виду пройдоху Кервуда.
Нам-то по большому счету было все равно — верен Юрий своей жене или нет. Мне кажется, он тоже это понимал. Наверное, постоянная потребность объясняться и все объяснять сформировалась в нем за время работы в конторе.
— …Только девчонок напугали. Когда этой Катьке звонил, мне показалось, что она немного навеселе. Стресс, что ли, снимает, — делился сомнениями Андриевский. — Вам, наверное, лучше, если она пьяная, Александр Борисович? Пьяные они болтливые, да?
— Не всегда. Какие-то особо важные для себя вещи человек, в том числе и женщина, не выбалтывает в любом состоянии опьянения. Для того чтобы заставить говорить, существуют специальные средства. Но это скорее по вашей части, Юрий Владимирович!
— Обижаете! Я — теоретик.
— С чего вы взяли, что обижаю. У вас такая специфика работы. Не только ведь в КГБ психотропные средства применяют. Военные, политические и экономические интересы государства выше прав человека, не так ли?
— Вы ерничаете?
— Ни в коем случае! Мне кажется, я высказал аксиому. Другое дело, что внутренняя убежденность в том, что это неправильно, могла помимо моей воли окрасить голос не теми тонами, которые вы хотели бы услышать.
— Ловко это вы завернули, Александр Борисович, только предубежденность ваша по отношению к разведке чувствуется. Наверное, к вашим собственным впечатлениям прежних лет прибавились впечатления от книг Игоря Кулагина. Ему хорошо изобличать теперь, когда разоблачители в очереди стоят, чтоб в обойму попасть!
— Вы его осуждаете?
— Естественно! Судите сами: когда творилось то, о чем он пишет, где был сам генерал Кулагин? Участвовал во всех делах или, в лучшем случае, молча стоял рядом. Красивая позиция? Во-вторых, как бы вы и ваш товарищ из МУРа отнеслись к своему товарищу по службе, который вдруг начал бы на каждом углу рассказывать о секретных аспектах вашей работы: о системе агентурной сети, методике допроса и прочей кухне, не предназначенной для всеобщего обозрения.
— Вот тут я с вами согласен, — мрачно кивнул Андриевскому Слава.
— Видите! — с победным видом повернулся ко мне Юрий.
— Вижу, — ответил я. — И со многим согласен. А спорю так, из-за характера.
Мы медленно ехали по нужной нам улице, Андриевский всматривался в стены домов, проплывающих мимо, искал нужный номер.
— Кажется, здесь.
Мы вышли из машины втроем, вошли в темный голый дворик. Однако с первого захода в нужную квартиру не попали. Во дворе уходили в глубь жилого массива еще несколько пятиэтажек, помеченных, по-видимому, только на почтальонских картах (если такие у них имеются) литерами А, Б и В.
И вот мы на четвертом этаже у дверей под номером четырнадцать. Слава Грязнов нажимает кнопку звонка. За тонкой дверью слышится переливчатый сигнал.
В двери глазка нет, но никто не спрашивает у пришедших, кто они и зачем, никто не открывает дверей не глядя, как поступают люди бесшабашные, а проституток можно, наверное, отнести к людям рисковым.
— Как вы сказали: она комнату снимает? — спросил Слава у Андриевского.
Тот немного помедлил, припоминая:
— Кажется, так. Она назвала адрес и сказала: я тут комнату снимаю.
— Тогда не складывается…
— Почему? — спросил я.
— Саша, расположение квартир в доме таково: слева на площадке — трехкомнатные, следом — однокомнатные, потом — две двухкомнатные. Четырнадцатая — однокомнатная. Здесь можно снимать только кухню, чулан или балкончик, если имеется.
— Она не могла вас обмануть? — спрашиваю я.
— Могла, почему нет. Я не Ален Делон.
— Хороши мы будем возле этой двери, если она нас надула! — хмыкнул Слава.
Андриевский постучал кулаком в дверь, крикнул:
— Катя! Открой! Это Юра!..
Я услышал или, может, мне показалось, как за дверями соседей началось какое-то шебуршанье — соседи прильнули к дверным глазкам и замочным скважинам: опять что-то происходит в их затхлом, пропахшем мочой и кухней подъезде.