Не застав ее у барной стойки, вокруг которой расположилась группа «необработанных» гостей, раздраженный хозяин влетел к ней в комнату и, застав ее лежащей свернувшись калачиком, грубо стащил ее на пол.
– Ой! Как мне больно! – вскрикнула Ивана.
– Поднимайся, дрянь, на работу! – шипел Назуф.
Придерживаясь за край кровати, медленно, с заметным усилием, Ивана приподнялась с пола. На желтом дощатом полу осталось красное пятно. Только тогда он заметил, что она истекает кровью. По молочно-белым бедрам, лениво и не торопясь, стекали две красные линии, вырисовывая дорогу до самых стоп. Оценив ситуацию, он разрешил ей лечь и, со злостью захлопнув за собой дверь, вернулся в бар.
Где-то перед рассветом на цыпочках в комнату прокралась Даша.
Через решетки на окне, как бледная тень, вкрадчиво вплывало раннее утро. В разлитую тьму капнула капелька света, позволив разглядеть в полумраке контуры скромной мебели.
Даша направилась к окну задернуть занавеску, когда заметила Ивану, которая, не прикрытая, приглушенно стонала, свернувшись на кровати. Подойдя к ней, Даша сочувственно погладила ее по голове.
– Что с тобой случилось? Тебя снова били?
– Нет. Ой, как мне больно!
– Что случилось?
– Тот негр, лейтенант, меня изнасиловал. Всю утробу мне разнес. Ой, чтоб ему пусто было!
– Скотина! Хоть бы сдох!
Даша села рядом с Иваной и долго держала ее теплую руку в своих ладонях, успокаивая ее, гладила ей пальцы, а когда заметила, что та стала ровно дышать, на цыпочках, как тень, проскользнула к своей кровати.
Вскоре в тихой комнате было слышно только дыхание двух несчастных созданий, подобное дыханию ангелов. В соседнем дворе закукарекал петух.
Ивана проснулась где-то около десяти часов. Она не могла есть, ее тошнило, и все болело. Она чувствовала позывы на рвоту, ее мутило. Она только попила чаю и вернулась назад в свою комнату.
Через решетки на окне она смотрела на высокую стену, окружавшую двор. По верху стены поблескивали кусочки битого стекла, вделанные в штукатурку и призванные сделать невозможным всякую мысль о бегстве. Неожиданно ей в голову пришла идея, как освободиться из ада, в который она попала против своего желания. Отыскав в своей сумочке ручку и листок бумаги, она написала крупными буквами по-английски записку: «Помогите мне! Спасите меня! Сообщите полиции, что здесь организован тайный бордель. Ивана».
Она сложила листок несколько раз и спрятала его в пакет от чипсов, туда же бросила оказавшийся под рукой камень, все это связала веревкой такой длины, которая бы позволила перебросить этот сверток через высокую стену, окружавшую двор. Спрятав все это в карман халатика, она осторожно пробралась во двор и, осмотревшись по сторонам, не следит ли кто, и сильно замахнувшись, как метатель диска, перекинула сверток через забор. В этот момент тут проходил, осторожно обходя лужи, чтобы не замочить новые опанки[43], пожилой шиптар[44] с кепкой на голове. Будто по-волшебству, или такова была воля судьбы, пакет с камнем ударил старика по голове, у виска. Старик вскрикнул от боли и, рефлексивно подняв руку к месту удара, ощутил под пальцами липкую кровь.
– Чипша нона! – воскликнул он в бешенстве и, подняв из лужи пакет с камнем в качестве доказательства, со всей силы начал стучать в закрытые двери бара.
Не дождавшись ответа, он доковылял до широких входных ворот и начал с яростью бить по ним. На опанки и в мутную лужу, в которой он стоял, капала алая кровь. Наконец скрипнула задвижка, и в проеме появилось небритое и полусонное лицо Исмета.
– Что случилось? Почему орешь и стучишь?
Старик, одной рукой придерживая окровавленную кепку, другой протянул пакет с камнем.
– Неужели отец воспитал тебя так, что ты швыряешься камнями в невинных прохожих? Как тебе не стыдно!
Исмет приоткрыл ворота и взял из рук старика окровавленный пакет. Развязав его, он вытащил из него камень, а потом, заметив, что внутри еще что-то есть, достал записку. Теперь ему все стало ясно.
– Это не я бросал. Вероятно, дети играли в ковбоев и индейцев.
– Не надо мне рассказывать сказки. Маленькие дети так не бросают!
– Ну, как мне извиниться перед тобой?
– Плати!
– Что платить?
– Ущерб и мировую, – старик был настойчив в желании удовлетворить поруганную честь и, если повезет, немного поправить материальное положение.
– Сколько ты хочешь?
– Пятьдесят евро.
– Что ты сказал? Я не ослышался?
– Пятьдесят евро, или я позову полицию, тогда, если не слышишь, увидишь. Будешь платить судебные издержки и ущерб. Выбирай.
Поняв, что старик так просто не отступит, и не желая иметь никаких дел с полицией, которая могла все тут вынюхать, Исмет вынес деньги и передал ему банкноту в пятьдесят евро.
– Ну вот, теперь все в порядке, – прошамкал дедок беззубым ртом, умело скрывая радость от нежданной прибыли. В этот момент жизнь ему показалась прекрасной: получил по голове и за это выручил пятьдесят евро. За эти деньги в тот же день он купил себе козу на колхозном рынке.
Исмет Хоти в ярости захлопнул за собой ворота и широкими шагами, перескакивая через две ступеньки, взбешенный и красный от гнева, влетел в комнату к Иване. Уже от дверей он начал орать так, что весь дом сотрясался. В руке он держал бумажку с посланием Иваны.
– Ты, дрянь, решила известить полицию? Сейчас я тебе покажу полицию и все остальное! Черт бы побрал тебя, наркоманку, и сербскую твою чертову мать!
Резким движением он схватил ее за волосы и стащил с кровати на пол. Удар тела о деревянный пол отозвался тупым звуком, и Ивана, насколько могла, скрючилась, чтобы защититься от удара. Исмет начал бить ее ногами где попало: по животу, по голове, по ребрам, удары сыпались как град. Ивана почувствовала, как треснуло ребро, и задохнулась от боли. На каждый удар она реагировала криком и стенаниями, сначала громко, а потом все тише и, наконец, едва слышно, как раздавленный котенок. Кровь текла изо рта к подбородку. Потом ее накрыл какой-то серый туман, и она потеряла сознание. Вскоре подошли Назуф и один из официантов, они перенесли ее обессилевшее тело в подвал.
Ивана больше месяца нигде не появлялась, на телефонные звонки она тоже не отвечала. Взволнованная ее исчезновением, Мария Савич заявила о ее пропаже в полицию. Единственное, что было известно, – в последнее время ее дочь общалась с каким-то албанцем из Косова, но никаких подробностей, как он выглядит или как его зовут, она не знала. Впрочем, Ивана сообщила Мамуке, что с этим молодым человеком она поедет отдыхать куда-то в Черногорию.
Все было как-то очень туманно, информация скудная, поэтому полиция не могла ее найти. Проходили месяцы, а от Иваны не было известий. Черные предчувствия охватывали Марию Савич, которой материнский инстинкт подсказал, что с ее дочерью случилось что-то страшное. И Маму-ка, все еще смертельно влюбленный в Ивану, таял буквально на глазах. Мария, не видя иного выхода, каждый вечер зажигала кадило, молясь перед домашним иконостасом, чтобы Бог уберег ее дочь. Молитва – прекрасное средство. Ни один аппарат не может работать, если не включить его в розетку. Так и человек. Когда его одолевают житейские неудачи, сознательно или несознательно, а иногда при участии близких, которые приходят на помощь при смертельной опасности, он вспоминает о Боге. Если жизнь – это постоянная боязнь смерти, тогда это не жизнь. В такой ситуации только Бог может придать нам храбрости, чтобы жить, и подарить надежду на спасение. И эта надежда освещает человеку во тьме его безнадежности новый, бескрайний мир, где невозможное возможно.
Копируя бабушку, и посерьезневшая Ангелина каждый вечер, стоя на коленях у кровати, шептала невинные детские молитвы:
– Дорогой Бог, ты – как ветер. Ты – повсюду и все видишь. Ты единственный точно знаешь, где сейчас моя мама. Прошу тебя, обереги ее от любого зла и верни нам живой и здоровой. Я тебе обещаю, что буду послушной и никогда не буду делать то, что нельзя. Даю тебе честное слово, что будет именно так. А если я не выполню обещание, пускай я умру. Прошу тебя, помоги ей!
Затем она легко проскальзывала под одеяло и, закрыв глаза и представив материнский образ рядом со своим изголовьем, заплывала в океан тихого сна.
Дни, наполненные неизвестностью, нанизывались друг на друга в немом ожидании, но от Иваны не было новостей, она как сквозь землю провалилась.
Однажды в кабинет доктора Петершона влетел невероятно взволнованный Мамука. Магнус изумился, увидев его в дверях в таком состоянии, с черными тенями под глазами.
– Извините, что так, без предупреждения, заявляюсь, но это дело большой важности. Мне надо срочно переговорить с вами. Речь идет об Иване, а наша с вами обязанность помочь ей.
Поняв по возбуждению Мамуки и его темпераментной жестикуляции, что с Иваной случилось что-то серьезное, доктор отложил стетоскоп, собираясь как раз в этот момент прослушивать пожилого пациента.
Он и сам неоднократно стоял перед ее дверями, настойчиво нажимая на звонок, но не получал ответа, мобильный телефон тоже не отвечал, и он смирился с мыслью, что она решила порвать с ним всякие отношения. Он перестал звонить, целиком погрузившись в калейдоскоп ежедневных проблем на работе.
– Мамука, подожди меня десять минут в коридоре, поговорим.
– Ладно, – вздохнул грузин и вышел из кабинета.
Закончив осмотр, Магнус пригласил его войти.
– Доктор, не знаю, известно ли вам, что Ивана пропала два месяца назад. Никто не знает, где она. Я убежден, что она находится в Косове, а это сейчас самая черная дыра на карте Европы. Я очень боюсь за нее.
– Почему ты думаешь, что она там?
– Во-первых, в последние месяцы до исчезновения она общалась с каким-то косовским албанцем, который занимался продажей наркотиков, и это было причиной того, что я перестал с ней встречаться. Вам, как и мне, хорошо известно, что она зависима от наркотиков. Я не хотел, чтобы у меня были проблемы с этими типами, и, к моему величайшему сожалению, дело приняло нежелательный оборот. Вероятно, она уехала с ним. Там беспорядки и война, и кто знает, что там могло случиться.