Она запрыгала, а потом схватила папу за руки, и они вместе закружились по кухне.
Наконец папа остановил бешеные пляски и перевёл дух.
– А художка?
– Это решает все мои проблемы! – снова запрыгала Маша. – Мне не надо мучиться, выбирать. Это вариант, о котором ты говорил! Совершенно другой.
– А Леночка? – Папа не верил своему счастью.
Маша остановилась и отвернулась к окну.
– Нам с ней трудно стало. Она мне не говорит о своих переживаниях… Что-то скрывает. А я ей не говорю о своих.
– Решила не брать её на свой корабль? – спросил тихо папа.
– Не то что решила… – замялась Маша. – Просто бесит, когда я спрашиваю, а она – в слёзы. И от меня всё чего-то ждёт. Надоело! Не могу ей всё время сопли вытирать. И на берегу сидеть. Меня дальние страны манят!
Маша вздёрнула носик, а папа расхохотался:
– Значит, я тоже не видел других вариантов?
– Точно, – кивнула Маша и бросилась папе на шею.
– А как же мама?
– Уговорим, – махнула рукой Маша.
– А бабушка?
– С собой возьмём! Это же Москва! От таких предложений не отказываются!
Глава 17
– Берём всех! – подытожил папа.
За две недели они с Машей уговорили маму. Квартиру обещали большую, поэтому решили и бабушку Тасю ни в коем случае не оставлять. На уговоры бабушки ушло три недели.
– Куда мне переезжать, в моём-то возрасте? – жаловалась она, но папа, мама и Маша дружно отвечали:
– Куда тебе одной оставаться, в твоём-то возрасте?
– Я привыкла жить одна, – упиралась баба Тася.
– С нами веселее, – обнимала её Маша.
И баба Тася сдалась.
Папа, мама, Маша и бабушка Тася сидели на кухне. На плите закипал чайник. На столе возвышался торт – самый большой, какой папа смог найти в магазине.
От розовых цветов на торте у Маши текли слюнки. В нетерпении она засунула за щёку уже пятую конфету. Тарелки и ложки стояли наготове, но все ждали чайника. Взрослые увлеклись разговором – папа рассказывал про Москву, но Маша слушала вполуха. Наконец мама заметила, как дочка смотрит на торт, и положила ей кусочек.
Разговор смолк, и все дружно зазвенели ложками – папа умел выбирать сладости.
– Решение принято! – объявил папа, когда тарелка опустела. – Двадцать пятого ноября. Запиши, дочь, в бортовой дневник.
Маша улыбнулась, но промолчала – рот был занят вторым куском торта.
Папа подытожил:
– Всё! Говорю начальству.
С этого момента изменить было ничего нельзя. Внутри у Маши пузырилось предвкушение, ей было радостно и тепло. Проблемы и сомнения казались неважными. Маша просто рисовала, а мысли её были уже в Москве.
Машино хорошее настроение радовало Леночку. Она решила, что теперь всё по-прежнему, что стена между ними растаяла, как слишком ранний снег. Но на самом деле стена только росла. Потому что Маша ничего не сказала Леночке о переезде.
– Успею! – отмахивалась она от папиных вопросов. – Долгие проводы – лишние слёзы.
– Ах, какая умная, – смеялся папа.
– Так бабушка говорит, – объясняла Маша.
– А если честно?
Перед отъездом на папу навалилось столько дел, что времени поговорить с дочерью по душам не оставалось. Но сегодня он вернулся домой пораньше. Мама задержалась на работе, и Маша с папой вдвоём пили мятный чай, так располагающий к откровенности.
Маша вздохнула:
– А если честно, плакать она будет. Не две недели, а три месяца. Отъезд в конце февраля. А до тех пор что? Будем ходить рядом с натянутыми улыбками? Не хочу!
– А это не трусость? – серьёзно спросил папа.
– Может, и трусость. – Маша передёрнула плечами. – Но так лучше. Всем.
– Уверена?
Маша отвернулась и промолчала.
Папа затопал ногами, отряхивая снег и потирая замёрзшие руки. На шум мигом прибежали Веня и Сеня, с визгом повисли на отце. Леночка тоже вышла, но стояла поодаль. Новый год только наступил, и в квартире пахло мандаринами – их корочки сохли на батареях. В спальне родителей, бывшей гостиной, высилась настоящая ёлка.
Папа улыбался, довольный редким отдыхом и посиделками с друзьями.
– Дочь, совсем нам с тобой и поболтать недосуг, – улыбнулся он Леночке.
Веня и Сеня загалдели, но папа поднял руку:
– Цыц. А ну марш к себе. Хоть пару слов Лене скажу.
Леночка удивилась и затеребила косу.
– Папа, что случилось?
– Что ж ты мне не говорила, что Маша уезжает?
– Куда?
Веня и Сеня высунулись из-за угла:
– Куда?
Пётр развёл руками:
– В Москву.
– На каникулы? – улыбнулась Леночка.
– Навсегда.
Кровь прилила к щекам девочки.
– С чего ты взял?
– Так все знают. Поспелова в Москву перевели.
Леночка бросилась к телефону.
Лена отвернулась и закусила губу. Маша смотрела исподлобья. Чувство вины, как липкий червяк, заползло за шиворот. Было неприятно и мерзко.
– Пойми, если ты бы узнала раньше, это ничего бы не изменило. Ниче-го!
Лена натянула зелёную вязаную шапку и рукавицы, подарок мамы.
– Неприятно, что ты врёшь мне уже который месяц.
Маша передёрнула плечами и засунула нос в ярко-оранжевый шарф той же вязки, что и Ленина шапка, – его на Новый год Маше подарила Вера Андреевна.
– Я не врала! – Она топнула ногой для убедительности.
Но модный чёрный сапог ни в чём не убедил Лену.
– Это враньё! Самое настоящее враньё! То-то ты стала другой, а я всё никак понять не могла…
– Какой другой? – Маша поёжилась и ощутила, что замёрзла. – Пойдём, по дороге поговорим.
– Куда?
– Да какая разница!
Девочки зашагали прочь от дома. Лена чуть возвышалась над Машей – в этом году она переросла подругу. Немодные, но опрятные вещи выдавали скромные доходы семьи. Маша, наоборот, модничала, но не специально и не зазнаваясь. А аккуратности так и не научилась: шапка съехала набекрень, на штанах красовалось свежее пятно, а на дорогой шубе виднелись проплешины, – на очередном заборе или дереве зацепился мех.
– Какая другая? – снова спросила Маша.
– Не воинственная, – с трудом подобрала нужное слово Леночка.
Маша пожала плечами.
– А ещё поверхностная – как будто тебе стала вдруг неинтересна твоя жизнь. Теперь-то я понимаю почему. Мо-осква-а-а, – протянула Леночка.
– Да! Москва! – воскликнула Маша. – Папу переводят. Он мечтал о такой работе всю жизнь. И поделать ничего нельзя. А говорить я не хотела, чтобы мы с тобой эти три месяца жили нормально, а не так…
– Как?
– Как в неотвратимой трагедии.
– Но не получилось, Маша! – Леночка отвернулась, скрывая слёзы.
– Что не получилось?
– Жить нормально! Ты стала другой – не близкой, как была раньше, а далёкой и чужой!
– Не близкой стала ты! – перебила Маша. – Когда решила меня не пускать на свой корабль.
– Чего? – не поняла Лена.
– Корабль, – объяснила Маша, – это человек. И он выбирает, куда плыть, то есть свой курс. Он может позвать друга с собой, поделиться тем, что внутри, – взять на борт. А может задраить люки и близко к себе не подпускать. Тогда два человека будут плыть рядом, но на разных кораблях, как чужие. Понимаешь?
– А ты меня пустила на свой корабль? – Леночка остановилась и пристально посмотрела на подругу.
Маша сконфузилась:
– Навряд ли.
– Почему?
Маша смотрела на снег под ногами, но потом вскинула голову. Глаза блеснули:
– Из-за трусости! Я с детского сада плыла на твоём корабле. Ты говорила мне всё – и о Вовке, как он тебя обижал, и о Димке, который подкладывал тебе пауков. Да чего тут говорить, сама знаешь. Но ты не интересовалась моим курсом! Никогда!
– Я об этом не думала! – воскликнула Леночка.
На улице темнело. Под ногами хрустел снег.
– И я не думала, – отмахнулась Маша. – Мне было хорошо жить так. Мне нравилось, что ты считаешь меня смелой. Но смелой я была только в твоей жизни, понимаешь?!
Леночка шмыгнула носом, а Маша рубила слово за словом:
– И вот ты стала интересоваться. Знаешь почему?
Леночка помотала головой.
– Знаешь, – зло бросила Маша. – Просто боишься признаться. Чтобы не открывать мне свою жизнь, ты выгнала меня с корабля. А теперь говоришь «чужая»!
По лицу Леночки текли слёзы, щипало в носу и мёрзли щёки, но это были мелочи по сравнению с тем, как болело сердце.
Леночка воскликнула:
– Ты права! Да! – Она топнула ногой. – Ты права! Но если я скажу это вслух, нужно будет что-то менять. Ты мне скажешь «меняй»! Потому что смелая.
– Я не смелая, а трусиха! – крикнула в ответ Маша. – Я даже боялась сказать тебе об отъезде. И о том, что я хочу уехать, чтобы ничего не решать!
Маша развернулась и убежала. Лена не стала догонять подругу. Она смотрела вслед, не в силах понять, что произошло.
Глава 18
– Вы просто выросли, – Вера Андреевна гладила дочку по голове. – В детстве всё проще.
– А сейчас? – сквозь слёзы спросила Лена.
Мама вздохнула:
– Вы перестали быть детьми. Но и взрослыми не стали. Вспомни гусеницу. Она ползает по листикам, всё знает. И тут её вдруг тянет окуклиться. Но и это не всё. Потом из темноты и покоя её тянет наружу, а знаешь, какие это мучения – вылететь!
Лена перестала плакать, а мама закончила:
– Но это того стоит!
Леночка взяла печенье, а мама налила чаю.
– Про гусеницу я поняла, но мне что делать?
– Преодолевать темноту, тренировать силы в борьбе с собственными страхами. Взрослый мир не так прост, хотя невероятно прекрасен. Просто в нём хорошо бы уметь летать.
– А ты умеешь? – спросила девочка маму.
Мама погрустнела:
– Нет. Но мне так хочется, чтобы ты научилась.
– А давай учиться вместе? – предложила Леночка. – Мне одной страшно.
– А мне некогда, – вздохнула Вера Андреевна. – Но, наверное, это всё отговорки. Да?
– Отговорки! – кивнула Леночка.
Они замолчали, и в квартире стало совсем тихо. Веня, Сеня и папа уже спали. Мама задержалась на кухне, а Леночка после встречи с Машей не находила себе места, и сон не шёл. Тишина располагала к душевному разговору и необычным решениям, ведь Новый год только наступил и в воздухе витал запах чудес.