Укладывая Веню и Сеню спать, Лена рассказала им о Снежинии.
– А как называют её жителей? – спросил Веня.
– Снежки – это мальчики. И снежинки – это девочки. Я расскажу вам о приключениях двух друзей – Снежи и Снени. Дело было так…
Притихшие впервые за вечер Веня и Сеня, открыв рты, слушали чарующую историю сестры. Через час она вышла из спальни братьев и тихонько прикрыла дверь.
На кухне ждала мама с горячим чаем и тарелкой печенья. Она улыбнулась:
– А я справилась с заданием.
– И я тоже! – засмеялась Лена, радуясь, что не отложила разговор с Машей на завтра.
– Кто первый отчитывается? – спросила мама.
– Давай ты!
И мама начала:
– Мне нравится гулять, но не с кем-нибудь, а одной. Или с папой, но когда он не уставший после работы, а радостный. А это от меня не зависит, – развела она руками.
– Тогда, – ответила Лена, – оставим просто одной. А два?
– Два… Мне нравится читать книги. Опять-таки, когда не отрывают на каждой строчке вопросами.
Лена прыснула – и без слов было понятно, о ком мама.
– Три… Я думаю, что мне понравится рисовать. Я давно не пробовала. Но раньше… Мне очень нравилось.
Лена чуть не запрыгала от прилетевшей идеи:
– А давай я буду тебе помогать! У меня всё есть: и бумага, и краски!
Мама смутилась:
– Да некогда же мне…
Тогда Лена спросила:
– А четыре?
– А четыре: я люблю поваляться в постели в воскресенье. И не готовить завтрак. И пять, – мама понизила голос, – я хочу платье. Хотя бы одно. Но чтобы нарядное и красивое. А то всё брюки да брюки.
Глава 20
На следующий день в школе Лена и Маша не подходили друг к другу, но не из-за страха посмотреть в глаза. Просто при одноклассниках не пооткровенничаешь, а пустая болтовня могла всё испортить.
После уроков Лена сказала Маше:
– Пойдём ко мне в гости. У меня никого нет. Мама разрешила.
Маша кивнула. Из школы девочки выпорхнули будто заговорщики, у которых всё давно решено и обсуждать нечего.
Маша позвонила маме на работу и предупредила, что пообедает у Лены. Подруги устроились на кухне. Маша забралась на стул с ногами и уткнула подбородок в колени, а Лена тем временем наливала чай, резала хлеб и сыр, подогревала суп.
А когда села за стол, сказала:
– Я хотела тебе предложить пойти со мной вместе на мой корабль. Я расскажу, куда он зовёт меня.
Это был следующий шаг и следующее задание от мамы – рассказать Маше ещё что-то важное. При этом мама не спрашивала, что именно, – у каждого свои секреты, и даже родителям не обязательно их знать.
Эту тайну Лена хотела открыть Маше сегодня, чтобы отрезать путь назад и сделать первый шаг навстречу своей мечте.
Маша засопела и стала внимательно разглядывать скатерть в красных и жёлтых цветах. Лена тоже не смотрела на подругу. Обеим было непросто учиться доверять.
– Я не знаю, хочу ли я всю жизнь рисовать, – выпалила Лена.
Маша фыркнула:
– Кто ж сказал, что всю жизнь нужно делать одно и то же?
Лена опешила:
– Ну как… Не зря же мы учимся. Или, думаешь, просто время теряем? Учимся тому, что нравится. А потом работаем. Вот мой дедушка шестьдесят лет работал на одном заводе, а бабушка до сих пор зарплаты считает, а начала в двадцать лет…
– А ты думаешь, им нравится? – спросила Маша.
– Нравится, не нравится – какая разница. Это работа. Сначала наверняка нравилось, а сейчас… Не изменишь.
Маша закатила глаза:
– А мне бы хотелось всегда делать то, что нравится. И это необязательно будет одно и то же.
Леночка почувствовала раздражение:
– А почему ты сама не делаешь, что нравится? – резко спросила она.
– Прости. Я сама недавно думала, как ты. Меня папа убедил, что можно менять занятия…
Пока думала, как всё объяснить, Маша сама не заметила, как съела полную тарелку грибного супа, а потом ещё и бутерброды с компотом. Но вот еда закончилась.
Маша продолжила:
– Я не хотела тебя обидеть. Не умею вести душевные разговоры: то локтем кого пихну, то стукну в больное место. Неуклюжая я. Недаром вся в синяках. И всегда хотела казаться смелой, а я не такая. Я тоже боюсь.
Лена рассмеялась.
– И ты меня прости. Когда говоришь что-то очень важное про себя… – Она замялась. – Это так трудно. Любое слово может показаться не таким, как есть. А обижающим. Понимаешь?
– Понимаю, – пробормотала Маша, стуча пальцами по столу. – Поэтому я тебе опять письмо написала, чтобы не говорить. Перед уходом отдам. Ладно? Там обо мне. Вслух не хочу.
– Мне трудно, – вздохнула Лена. – Я тебе рассказала страшную тайну. А для тебя, оказывается, это и не страшно вовсе. Ты не собираешься всю жизнь одним и тем же заниматься…
– Надеюсь, мы сможем выбирать. И менять занятия, когда захотим. Я такая непостоянная… – Маша тряхнула головой. – Как же можно одно и то же делать всю жизнь? Год, два, десять… Как подумаю, сразу не по себе.
Лена рассмеялась и смахнула крошки в тарелку.
– А я думала, что это обязательно. Во взрослом мире.
Маша возмутилась:
– Если обязательно, то я совсем не хочу быть взрослой! Это… Это… – она не могла найти подходящего слова. – Издевательство какое-то! Как будто твой корабль заплыл в болото, а тебе говорят, что покидать его нельзя ни в коем случае – сиди до пенсии.
– Об этом я не подумала, – нахмурилась Лена. – Скажу так: я не уверена, хочу ли я рисовать много. Как сейчас. Учиться этому и чтобы это стало моей профессией.
– Но у тебя здорово получается! – опешила Маша.
Она вскочила, прошлась по кухне и остановилась у раковины, кусая губы. Лена тоже кусала.
– У меня получается делать, как говорят преподаватели. А наслаждаться этим, как ты, я не могу. Ты о времени забываешь. Правда, на композиции только… – Лена вздохнула. – А я всё время на часы смотрю.
Маша плюхнулась на стул и уткнулась лицом в колени. Девочки молчали. Тикали часы. Капала вода.
– Слушай, Ленок, – разорвала наконец тишину Маша. – Я не знаю, что сказать. Правда.
– Ничего не говори, – пожала плечами Лена. – Что тут скажешь?
– А мне хотелось бы, – воскликнула Маша, – сказать тебе что-нибудь хорошее. Поддержать.
И она опять уткнулась в колени, а потом пробурчала:
– Но не умею.
Разговор не клеился, и Маша засобиралась домой. Перед уходом она оставила на столе письмо.
Лена открыла его, как только за подругой захлопнулась дверь.
«Ленок!
Мучительные ночи. Голова взрывалась от тысячи слов… Но когда я их начинаю писать, то они становятся короткими, сухими и какими-то ненастоящими. Кажется, проблемы-то и нет. Или что она мелкая, как муравей. И мне грустно.
А может, наоборот, нужно радоваться и плясать. Если особо нечего написать, то и переживать не стоит.
Я открыла для себя рисование. Точнее, его открыла мне ты. Кисточка в руке – и я пропадаю. Я уношусь в моря, запах которых манил с детства.
Но почему-то мне часто кажется, что в художке нас не учат рисовать. Точнее, не учат рисовать так, как хочется мне.
В кандалах скуки и „надо“ не очень поплывёшь на волнах в те моря, куда зовёт сердце».
Опять не было подписи. Но зачем она нужна, если и так понятно, что это от Маши?
Вечером Лена жаловалась маме:
– Не тому нас учат в школе. Не тому.
– А чему нужно?
– Жизни, – вздохнула Лена. – Такой жизни, когда всё внутри поёт от радости.
Вера Андреевна посмотрела на дочь. Они сидели вдвоём на кухне с любимым синим чайником, а Веня и Сеня уже спали, убаюканные сказкой сестры. Лена вертела в руках чашку.
Мама сказала:
– Дочка, этому не могут пока научить в школах.
– Почему?
– Просто мы сами не умеем. Понимаешь? Взрослые пока не умеют так жить. И нам тоже нужно учиться. Вот только где…
Глава 21
Глиняный кувшин стоял на уложенной складками синей ткани. Маша смотрела в окно. Солнце скрылось за домами, улицу освещали фонари, а на площадке через дорогу дети строили снежную крепость. Работа шла ловко. Кто-то катал ком, кто-то устанавливал, кто-то залеплял дыры.
«Я бы выше сделала, – думала Маша. – Чтоб совсем видно не было. А потом мы бы играли в снежки…»
– Поспелова!
Маша вздрогнула и уткнулась носом в мольберт. «Скучный кувшин!» – Она с такой силой надавила на карандаш, что бумага не выдержала и на листе появилась уже пятая дырка. Со стороны заметить прорехи было трудно – Маша закрашивала в этих местах мольберт карандашом.
Полтора часа рисовать эту муть! Четвёртый урок подряд! Машу разрывало от злости, а стрелки часов над дверью будто специально топтались на одном месте.
Как вдруг Машу что-то стукнуло по руке. Она огляделась. Владислав Всеволодович ходил по классу. Ребята рисовали. А у самых ног на полу лежал комок бумаги. Это он её ударил!
Девочка уронила карандаш и, поднимая его, взяла бумажку. Когда преподаватель отошёл, она развернула листок. На нём красовался дракон. Он был нарисован плохо, но смешно, а главное – под его пламенем плавилась ваза.
Маша опять обвела взглядом класс. Все рисовали. Никто себя не выдал.
Мольберты стояли лицом к стене, так что преподаватель не видел, что рисовали ребята. Машины глаза сузились до узких щёлок. Идея рвалась наружу. Стараясь не шуметь, девочка открепила лист от мольберта, перевернула и прикрепила наоборот: белой стороной вверх. Лена заметила и округлила глаза: Владислав Всеволодович хулиганов не терпел. Маша приложила палец к губам.
Карандаш заскользил по бумаге. Конечно, представить намного проще, чем нарисовать, но за плечами было почти полгода обучения. И пусть не того, о каком мечтала Маша, зато она больше не боялась карандашей и белого листа.
Она высунула язык от вдохновения. Зевота и скука убежали искать другую жертву, а Маша рисовала, но не надоевшую вазу. Она рисовала то, что придумала сама.
Остаток урока пролетел незаметно. Маша вздрогнула, когда прозвенел звонок. Дрожащими пальцами, роняя кнопки, она стала засовывать работу в папку.