Репортеры теленовостей, транслируемых в аэропорту, утверждали, что, если самолеты, на свою беду, врежутся в эту тучу пепла, у них есть все шансы разбиться и исчезнуть с экранов радаров так же мгновенно, как с дам исчезало нижнее белье на вечеринках Ларри Флинта. В памяти людей снова всплыл зловещий Бермудский треугольник. Подумать только: крохотные частички пепла разрушают огромных железных мастодонтов! Непостижимо! Прямо Давид против Голиафа! Оказывается, пепел, проникший в сопла двигателей, глушит моторы. А в худшем случае приводит к взрыву. Стараясь низвести все эти ужасы к категориям, более доступным и понятным большинству простых смертных, журналисты сравнивали результаты ожидаемых катастроф с чисто домашними неприятностями, хорошо знакомыми любому телезрителю: например, с дырявым фильтром новенькой кофеварки «Неспрессо» или с серебряной вилкой бабули, забытой в микроволновке. Буме! И нет больше ни кофе, ни микроволновки, ни самолета!
Однако меньшинство «экспертов», засидевшихся кто в высоких консалтинговых кабинетах, а кто в кабинетах иного рода, уверяли, что воздушным судам нечего опасаться встречи с таким облаком. И что угроза, как всегда, искусственно раздута. Тем не менее авиакомпании не были готовы рисковать своими самолетами и безопасностью своих пассажиров в угоду жалкой кучке этих блаженных. Ведь речь шла об их финансовом благополучии. Стоило ли годами экономить на арахисе и оливках в обеденных наборах, чтобы теперь взять да и пустить в распыл игрушки стоимостью 149 миллионов евро каждая, словно это бумажный самолетик, запущенный из школьного окна?! Нет, господа, будем благоразумны!
В общем, никто не хотел поддаваться искушению, и, как следствие, все бездействовали. Девиз ГУГА[2] на текущий момент напоминал приказ грабителей банков: «Всем лечь на пол!» Число отложенных рейсов непрерывно росло. Наземный персонал уже не смел объявлять об их отмене, свалив эту неприятную обязанность на табло вылетов.
Уж компьютер-то никому из пассажиров не удастся схватить за глотку. И рейсы исчезали с электронного табло каждую минуту, один за другим, как в фокусах чародея Дэвида Копперфильда. Богатого — а не того, другого, который бедный.
Оставалось одно — ждать.
Но в том-то и дело, что Провиденс ждать не могла.
С каждой проходящей секундой жизнь Заиры сокращалась ровно настолько же. Ибо ее болезнь надвигалась гигантскими шагами, а в заштатной марокканской больнице не было никаких технических средств ее остановить. Таким образом, спасение девочки зависело только от ее железной воли, а теперь еще и от надежды, что мама постарается как можно скорее за ней приехать.
Провиденс вертела в руках голубой формуляр, на котором наконец-то стояли все нужные подписи. Сезам. Результат многомесячных, нескончаемых бюрократических формальностей — разрешение привезти ребенка во Францию. И вот вам пожалуйста — после того как она выбралась из-под этого административного катка, на нее ополчились стихии! Ну почему все вокруг с таким садистским удовольствием ставят палки в колеса ее старенького почтового «рено»?! Каждая истекшая секунда была секундой жизни ее девочки, которую от нее отрывали. Это было слишком несправедливо. Так несправедливо, что хотелось вопить и плакать. Или начать бить стекла.
Стараясь успокоиться, молодая женщина порылась в сумке и вытащила из нее маленький МРЗ-плеер. Она сменила сигареты на этот аппаратик в тот день, когда правительство постановило изображать на пачках снимки легких и печени, пораженных раком. Что ни говори, музыка все-таки полезней дпя здоровья, а правительство, слава богу, еще не додумалось изображать на плеерах глухих! Все еще дрожа, она вдела в уши наушники, нажала на кнопку Play и, покачивая головой, запрокинула ее, словно сидела над раковиной парикмахера, в ожидании, что он вот-вот появится и сделает ей чудесный массаж головы.
Песенка U2 зазвучала с того места, на котором она выключила плеер, приехав в аэропорт (in a little whiiile, in a little whiiile, l`ll be theeeere)[3], и вдруг на застекленной стене терминала Провиденс померещилось улыбающееся личико Заиры. Да, все верно, как пел Боно, через короткое время она будет там. Там, рядом с Заирой. Конечно, если реально взглянуть на ситуацию, это просто чудо, что маленькая марокканка протянула до сегодняшнего дня. Врачи давали девочке не больше трех лет жизни, а ей уже целых семь. Ну что ж, значит, она продержится еще little while. Man dreams one day to fly, a man takes a rocketship into the skies[4]. Эх, была бы у нее сейчас ракета!..
— Я приеду за тобой, любовь моя! — шептала Провиденс, не замечая насмешливых взглядов снующих вокруг пассажиров. — Ничто не помешает мне забрать тебя сегодня, любой ценой, любыми средствами. Держись, мой ангел! Еще не встанет луна, как я буду рядом с тобой. Клянусь! Даже если мне нужно будет научиться летать, как птице, чтобы добраться к тебе.
Провиденс даже представить себе не могла, насколько она близка к истине, произнося такие слова.
В те же минуты, в тысячах километров от Орли, Заира, укрывшись до самого подбородка, который торчал из-под простыни наподобие бороды капитана Хэддока из комикса про приключения Тинтина, разглядывала мерцающее созвездие, наклеенное на белый безоблачный потолок ее палаты. Она создала у себя над головой точную копию Большого Ковша, с помощью крошечных пластиковых звездочек, которые имели одно прекрасное свойство: стоило только выключить свет, как они начинали блестеть ярче тысяч заботливо надраенных шерифских звезд.
Настоящие звезды — они не блестят. Заира кое-что знала об этом, потому что врач-массажист Рашид подарил ей однажды обломочек звезды, случайно найденный в пустыне, сказав, что они вроде бы иногда падают на землю. Так вот, этот сероватый камешек имел совсем другое свойство: в темноте он переставал светиться. Рашид объяснил ей, что «все дело в радиации». Мол, кусочек звезды, отколовшийся от нее, перестает блестеть вдали от своих молекулярных собратьев. Однажды, когда девочка рассматривала этот камешек величиной с ладонь, ей удалось прочитать таинственную надпись на одном из его корявых, острых ребер: Made in China.
— А что это означает? — поспешила она спросить у Рашида.
— Это? Гм… Это по-английски, — ответил смущенный массажист. — Означает, что это сделано в Китае.
Он купил эту подделку на одном из городских базарчиков. Заира, которая никогда не выходила за пределы больницы и поэтому была мало знакома с внешним миром, поверила ему, как привыкла доверять вообще всем взрослым.
— Ага, значит, звезды, которые на небе, делаются в Китае! — воскликнула девочка, не заметив удивленного взгляда Рашида, который констатировал, что его признание в обмане не повлекло за собой ожидаемого результата.
Умиленный этим восхитительным простодушием, он не нашел в себе сил противоречить. Напротив, даже подкинул ей еще одну идейку.
— Знаешь, у них ведь и знамя такое — пять желтых звезд на красном фоне. Вот насколько китайцам важно производство звезд!
Так Заира убедилась, что китайцы изготавливают звезды тоннами, а потом запускают их в небо, чтобы они светили по ночам обитателям марокканской пустыни; теперь она каждый вечер перед сном благодарила их в специально сочиненных молитвах. Благодарила за то, что они так щедро одаривают ее народ.
Когда-нибудь она выйдет наконец из этой убогой больнички на окраине Марракеша и отправится в волшебное путешествие. Сядет в «Восточный экспресс» (который, вопреки своему названию, не ходит в Китай) и поедет в ту страну, где узкоглазые мужчины и женщины, организованно, как сотни тысяч трудолюбивых муравьев, запускают из мощных пушек в пространство мерцающие камни величиной с апельсин, что по пути расчерчивают своими острыми ребрами темно-синюю мантию ночного небосвода.
В этот ранний утренний час звезды уже не мерцали, и все-таки, спасибо им, вносили немножко волшебства в унылую атмосферу больничной палаты. В ее серых стенах маленькая марокканка провела почти всю свою коротенькую жизнь. Но после того как Провиденс подарила Заире эти звездочки (тоже Made in China), девочка на рассвете поднимала глаза к потолку и видела небо. А главное, оттуда на нее смотрели сотни блестящих, мигающих глаз, таких, как у ее новой мамы, вернее сказать, единственной, поскольку прежняя умерла при ее рождении.
Большой Ковш.
Она обожала это название, объединявшее две ее страсти — кухню и пространство. Когда-нибудь, позже, она станет кондитершей-звездолетчицей. В этом она была твердо уверена. Ведь насколько легче готовить суфле или взбивать белки для безе в невесомости. До поры до времени она держала этот план при себе. Он был ее тайной. Ей-то он казался очевидным, но, похоже, никому другому такое и в голову не приходило. Однако тут была одна проблема: до этого «когда-нибудь» она могла и не дожить. А самое печальное состояло в том, что, если смерть придет раньше срока, никто не вспомнит о ней как о первой в мире кондитерше-звездолетчице, а все будут думать просто о маленькой больной девочке, умершей в один прекрасный летний день под потолком, усеянным пластиковыми звездами, в убогой больничке Марракеша.
Поэтому она держалась изо всех сил, стараясь опровергнуть мнение докторов. И опровергнуть саму болезнь. И ничего, что ее детские ручки были хрупки, как молодые ростки на дереве, зато характер отличался прочностью закаленной стали. А характер — он куда сильнее тела. Всегда. И хорошее настроение — тоже. Улыбка или смех, подобно мощному бульдозеру, сокрушают все на своем пути — изничтожая болезнь, развеивая печаль. Когда мы лишаемся рук и ног, как растерзанные куклы, когда жизнь одним безжалостным ударом ножа уродует нам лицо и разрывает сердце, когда мужчины утрачивают пол, а женщины — волосы и груди, когда у нас отнимают все, что делает нас человеческими существами, когда мы теряем способность видеть, слышать или дышать, когда мы снова превращаемся в беспомощных младенцев и писаем в постель, и нам меняют подгузники, и чужие люди поутру отстирывают больничные простыни от кала, которым мы их измазали ночью, когда мы не можем сами умыться, когда горячая вода смывает с нас остатки истончившейся кожи, когда старость перебивает нам кости и слезы жгут глаза, а мы еще не совсем потеряли рассудок, — тогда лучше всего смеяться, улыбаться и бороться. Смех — самый страшный враг болезни. Нужно смеяться ей в лицо. Никогда не терять надежду. Никогда не сдаваться. Потому что история еще далеко не закончена. Никогда нельзя вставать с места и покидать кинозал до конца фильма, ибо конец часто преподносит нам сюрпризы. Приятные сюрпризы.