— Нехорошо…
Разговор с Зарецкой по поводу их с Чардыниным самодеятельности Ожогин давно откладывал на потом, и оттого начать его становилось все трудней. Авантюра обернулась большим успехом и грозила стать большим делом, и Ожогин понимал, что делать это дело втихомолку, скрытно — неправильно по отношению к Зарецкой. Это не было обманом, да и докладывать ей обо всех своих делах, выходящих за рамки партнерства, он был не обязан. Но в том-то и суть, что их отношения давно перестали быть только партнерством, что накладывало определенные, не всегда желательные и приятные обязательства. Зарецкая о Кторове не знала еще и потому, что летом, когда шли съемки и Ожогин с Чардыниным запускали фильму в прокат и колесили по городам и весям, в Ялте почти не бывала. Ездила по делам строительства новых кинотеатров, вела переговоры о показе картин, которые «Новый Парадиз» готов был вскорости предложить уважаемой публике. Ожогин запустил-таки целую серию о капитане Бладе, в которой, как обещал, задействовал горячего грузинского князя. Князь играл разбойника — пучил глаза, скалил зубы, топорщил усы, раздувал ноздри и размахивал кинжалом. Для «Блада» в артековской бухте построили несколько фрегатов и каравелл. В золоченых залах дворца Суук-Су разыгрывались фильмовые мелодрамы. Граф Толстой прислал сценарий «Петра I», а вместе с ним — фантастическую повесть о полете на Марс, под которые тут же началось строительство декораций. Наконец, к студии прибился странный тихий человек, который писал сказки о блистающем мире людей, преодолевающих земное притяжение и бегущих по волнам. Одна из его сказок — о девушке, ждущей принца на корабле с алыми парусами, — пленила Ожогина своей наивной верой в чудо.
Итак, Зарецкая наезжала в Ялту редко, и время ее было занято обсуждением с Ожогиным строительных проблем, коих было немало. По ночам же во флигельке, перед камином, говорить о Кторове и вовсе было неуместно. Как-то — почти сразу по заключении контракта — они встретили его в том кафе, где Ожогин заплатил за его чашку кофе. На Кторове был все тот же потрепанный пиджак, брюки с бахромой и залатанные ботинки. И сидел он в той же позе — неподвижно, положив ногу на ногу, с застывшим лицом. Ожогин хотел было познакомить с ним Зарецкую и тут же на месте все разъяснить, но что-то удержало его. Он лишь кивнул Кторову и повел Зарецкую в дальний угол. Между тем какая-то развеселая компания через официанта передала Кторову приглашение пересесть за их столик — он уже приобрел популярность среди ялтинской публики, посещающей представления в городском саду. Кторов кивнул и направился к их столику, но на полпути вдруг остановился и полез в карман за носовым платком. Не обнаружив платка, он вывернул карман. Горсть стеклянных шариков брызнула на пол. Кторов подскользнулся, откинулся назад, потом резко наклонился вперед, пытаясь удержать равновесие, и принялся раскидывать в разные стороны руки и ноги, извиваться всем телом, катаясь на шариках по всему залу. Публика захохотала. Наконец Кторов плюхнулся на стул, осушил бокал вина, встал, поклонился развеселой компании в знак благодарности, собрался было уходить, но неожиданно положил на стол ногу. Подумал и положил вторую. Завис в воздухе на несколько секунд и рухнул на пол. Перекувырнувшись через спину, он встал, как ни в чем не бывало вытащил из нагрудного кармана сигару, закурил, и та заискрила бенгальским огонем. Посетители кафе заревели и забили в ладоши. Ожогин тоже хохотал и аплодировал. Взгляд его упал на лицо Зарецкой. Та сидела, высоко вскинув брови, с выражением брезгливого удивления на лице.
— Шут гороховый! — процедила она сквозь зубы.
— Не будь так строга, Нина! — засмеялся Ожогин. — Не шут, а комик. Я понимаю, ты воспитана в традициях классического театра…
— При чем тут классический театр! — перебила она. — Это просто дурной вкус. Пойдем!
Они вышли из кафе. «Ну как ей рассказать! Хорошо еще, что не стал знакомить», — думал Ожогин, подсаживая Зарецкую в авто.
Зарецкая опередила его, как опережала часто, предугадывая не только его желания, но и намерения. Вернувшись из Одессы, они с Чардыниным застали ее дома, в Ялте. Вопрос о строительстве синематографического театра в курортном местечке Анапа, который в последнее время приобретал все большую популярность, был решен. За ужином Зарецкая подробно рассказывала о проекте, показывала чертежи и расчеты, строя разговор так, будто советовалась с Ожогиным и Чардыниным, хотя ясно было, что все давно обдумала сама. Когда подали чай, она отложила в сторону бумаги и, позвякивая ложечкой в стакане, задумчиво сказала:
— Какие странные фильмы нынче снимают. Вчера захожу в синема, а там очередь в кассу. Все в ажитации, будто к архиерею за благословением стоят. Что такое? Какой-то печальный комик, говорят. Кто таков? Из новых. Дай, думаю, взгляну. Гляжу. Вытворяет человек ерунду на экране. И сам-то — урод уродом, а публика от восторга заходится. Ну с публики что взять? Но самое интересное впереди. В конце — титр. «Ожогин и Ко». Знакомое, думаю, имя. И фирма, стало быть, до сих пор существует. Как же так, Саша?
Ожогин непроизвольно взглянул на Чардынина. Зарецкая впервые прилюдно назвала его по имени. Но Чардынин понял его взгляд как призыв к помощи и бросился спасать друга.
— Это все я, Нина Петровна, — забормотал он. — Моя идея. Это я уговорил Сашу, он не виноват!
— Ах, бросьте, Василий Петрович! — с досадой прервала его Зарецкая и даже отмахнулась. — Что вы бубните, как провинившийся гимназист! Не виноват! Простите, сделайте милость! Еще скажите — я больше не буду! Я вам что, классная дама?
— И правда, Вася, — сказал Ожогин. — Не надо. Я сам. — Он повернулся к Зарецкой. — Да, Нина, фирма существует. Никто ее не ликвидировал. Существует и будет заключать контракты. В конце концов, со своей долей прибыли я могу делать что угодно. Что касается печального комика, то общих денег мы с Васей не трогали, общими павильонами не пользовались. Съемки, считай, ничего почти не стоили. Так что можешь не волноваться.
Получилось жестко, и по лицу Зарецкой Ожогин понял, что она не только ошеломлена, обескуражена его жесткостью, но и оскорблена.
— При чем тут деньги, — прошептала она, судорожно сглотнув и не поднимая на него глаз.
Он взял ее руку, прикрыл сверху своей большой ладонью.
— Прости, Нина, — мягко сказал он. — Просто… Просто это была игра, риск. Мы же не знали, что получится. Вот я и решил тебя не втягивать. Подумай сама — если бы я ставил на рулетку, то брал бы тебя с собой в игорный дом? — Он попытался перевести разговор в шутку.
— Да, конечно, — тихо сказала она. — Я пойду. Устала. Спокойной ночи, Василий Петрович.
Ожогин глядел ей вслед, сердито жуя сигару. Он был недоволен собой. Не надо было так с ней, не надо. Вместе с тем он интуитивно понимал, что сегодня сделал очень важный шаг в сохранении себя — собственного самостоятельного «я», сильно поблекшего под неусыпным заботливым взором Зарецкой, проникающим во все уголки его жизни и личности. Он уже привык, сидя с ней по ночам у камина, рассказывать все, что происходило с ним не только физически, но и душевно. Привык следовать советам и даже чувствовал себя неуютно, если приходилось принимать решения без ее одобрения. Когда она бывала в поездках, то телефонировала несколько раз в день. Когда уезжал он, слала телеграммы. Она всегда знала, где он, с кем и что делает. Выходило, что она негласно получила от него лицензию на владение его телом и душой. История с Кторовым была единственной лазейкой из этого покорного, но не вполне добровольного плена. И, может быть, последней.
Ночью он пришел к ней во флигель, и она приняла его как обычно, не задавая вопросов. Но когда он уснул — это случалось редко, обычно он уходил спать к себе, — она долго оглаживала взглядом его лицо, словно прощалась с ним, и думала том, о чем задолго до нее — опытной, сильной, прожившей жизнь — в далекой Москве думала маленькая девочка Ленни. О том, что у него всегда будет своя жизнь, в которой ей не найдется места. И о том, что все ее надежды иллюзорны. Только в отличие от Ленни она не готова была это принять.
Глава 8Бегство Ленни
Ленни открыла глаза и не сразу поняла, где находится. Пространство вокруг кровати было окружено белыми холщовыми занавесками, от которых исходил легкий запах эфира. Тупая боль отозвалась в плече, когда она попыталась приподняться, и Ленни вспомнила: театр, Станиславский, Неточка, дуло пистолета, выстрел, зрители, взлетевшие от удивления под купол цирка Муссури, карета «Скорой помощи», врач с кудрявой бородкой.
За окном настороженно покачивались клены, будто предупреждали: что-то еще будет, берегись… Захотелось глотнуть свежего воздуха, но кровать стояла слишком далеко — не дотянуться, а если встать, то не дойти. Ленни вздохнула и откинула голову на подушку. Голова болела, а тело казалось чужим. Волнами накатывало забытье. Легонько постучавшись, в комнату вошла медсестра, плотного телосложения дамочка с крупной бородавкой под носом, и с особым умилением посмотрела на больную.
— Как же, милая, они вас будут снимать? Эти бинты и бледность… Хотите, я дам вам помаду?
Ленни приподнялась на локте. О чем она? Зачем снимать? Сестра продолжала хлопотать: взбила подушку, расправила одеяло, переставила поближе букет с растерянными синими колокольчиками. Потом, порывшись в кармане накрахмаленного белого передника, вытащила тюбик помады и круглое зеркальце. Ленни качнула головой — совершенно ей не хотелось, чтобы на ее лице кто-то рисовал, — и вяло подняла руку: сама. Отражение в кружочке амальгамы ее удивило — серое, лишенное возраста лицо. Помада оказалась вульгарного алого цвета, но две тонкие обиженные линии пришлись очень даже кстати, а двумя мазками был наведен еще и румянец. Лукаво улыбнувшись, сестра исчезла.
За стеной — в коридоре — раздался шум, прогрохотала какая-то тележка, шаги, дверь распахнулась, и на пороге возник Эйсбар. С букетом островерхих гладиолусов в одной руке и бутылкой — в другой. Ленни натянула одеяло до глаз. Откуда он взялся? Она ошарашенно смотрела на него, не в силах произнести ни слова. Дочерна загорелый, с изменившимся цветом глаз — в синеву, — в белом льняном костюме — это в здешней-то грязи — и в сандалиях. Эйсбар между тем встречал въезжающий в палату деревянный столик, на котором высились подносы, поблескивали боками кувшины. Душисто запахло экзотическими фруктами, но взгляд Ленни опять уткнулся в его ступни — ногти на ногах первого режиссера империи были выкрашены в зеленый цвет.