И тогда Горохов достал экспериментальную жвачку.
– Смотри, какая у меня жвачечка имеется. Вкус у нее – у-у-у… – Макс зажмурился, изображая удовольствие. – Другие жвачки ей в подметки не годятся.
Любка посмотрела.
– Какая-то новенькая, – заметила она.
– Еще какая – новенькая. Экспериментальная. Ни в одном магазе пока что не продается. Хочешь попробовать?
– Ну давай…
Любка попробовала.
– Отпад, – пожевав, сказала она. – Покупаю.
– Не продается. Но если ты сегодня приготовишь для Самоката снадобье… – Макс сделал многозначительную паузу.
– А ты, оказывается, хитрюга… – Крутая с интересом посмотрела на Горохова. – И руки у тебя ничего, – обратила она внимание.
– У меня и ноги ничего, – сказал Макс.
– Ладно, – приняла решение Крутая. – Погнали.
– Куда? – спросил Самокатов.
– На рынок.
– Зачем? – спросил Горохов.
– Скоро узнаете…
Глава XIVЧерная рука
По дороге мальчишки засыпали Любку вопросами.
– Люб, а почему мне все время снится сестра твоей бабушки? – спрашивал Генка.
– Потому, – отвечала Любка, – что фамилия «Курочкина» энергетически очень сильно заряжена.
– Люб, а почему твоя прабабка назвала дочек одинаковыми именами? – спрашивал Макс.
– Потому, – отвечала Любка, – что ей нравилось имя Маргарита. А чтоб не путаться, она называла мою бабушку – Марго, а ее сестру – Ритой…
– А Рита тоже была колдуньей? – интересовался Самокатов.
– Конечно.
– А твоя прабабушка?
– Не-а, она не была колдуньей. Магические способности передаются через поколение. Поэтому мы с бабушкой – колдуньи, а моя мама – нет… Вы меня здесь подождите…
И Крутая скрылась за дверь рынка.
– Свежие? – спросила она у носатого грузина, торгующего куриными яйцами.
– Свэжайшие, дарагая, – расплылся тот в улыбке. – Толка что из-пад куры.
– Жалко, – вздохнула Любка. – Мне тухлые надо.
– Шутыш, красавица.
– Нет, правда.
Грузин сделал приглашающий жест.
– Тагда бэры, оны всэ тухлые.
– Вы же сказали – свежие.
– Пашутыл, дарагая. Сколко тэбэ?
– Одно.
– Всего одын яиц? Паслушай, пачэму так мало? Бэры дэсаток.
– Нет, мне одно.
Грузин протянул ей яйцо.
– А оно точно тухлое?
– Вай-вай-вай. Обыжаешь, красавица. Тухлээ этых яиц па всэму рынку нэ найты.
Крутая направилась к выходу. А грузин закричал зазывно:
– Каму свэжий яиц! Падхады, бэры! Толка что из-пад куры!
– Держи, – протянула Любка Генке яйцо. – Смотри не разбей.
– А это нам зачем? – спросил Горохов.
– Гоголь-моголь будем делать.
– О, я люблю гоголь-гоголь, – оживился Самокатов.
Крутая ничего не ответила, лишь усмехнулась загадочно. Смысл этой усмешки Генка понял, когда они пришли к нему домой на Лиговку.
Разбив яйцо, Любка вылила содержимое в чашку. Мальчишки как по команде сморщили носы.
– Фу-у, оно же тухлое, – сказал Макс.
– К сожалению, не совсем. – Любка отделила желток от белка. – Надо бы еще тухлее. Ну да ладно, сойдет и такое.
– И я должен съесть эту тухлятину? – Генка содрогнулся от отвращения.
– Ничего не поделаешь. От лявр иначе не избавиться.
Крутая взбила белок в пену, а желток перетерла с сахаром. Затем все это тщательно перемешала… В общем, приготовила настоящий гоголь-моголь, только тухлый.
Наступил ответственный момент. Любка даже жвачку по такому случаю изо рта вынула, прилепив ее к зеркалу.
– Приступаю к магическому ритуалу изгнания лявр… – торжественно произнесла Крутая, держа чашку с гоголем-моголем в вытянутых руках. И начала нараспев говорить заклинание:
Э-эники-бэ-эники
Ели варе-е-ники…
– Это ж считалка, – вспомнил Макс свое детсадовское прошлое.
– Все считалки на самом деле – магические заклинания, – пояснила Любка. – Но об этом мало кто знает… – Она протянула Самокатову чашку. – Пей…
– Всю?! – с отчаянием воскликнул Генка.
– До самой последней капельки.
Самокатов зажмурился и… выпил всю бурду до капельки.
– Ну как? – поинтересовался Горохов.
– Потянет, – храбрясь, ответил Генка, сдерживая подступающую к горлу тошноту.
– Ой, ну я и дура! – Любка огрела себя кулаком по лбу. – Это же не то!
Самокатов забеспокоился.
– Что – не то?
– Да все – не то! И снадобье, и заклинание… Ну я идиотка, – вновь обругала себя Крутая.
– Выходит, я зря пил эту гадость?
– Извини, Геночка, перепутала. Это средство от леших, а не от лявр.
– Да как же ты могла перепутать?! – возмутился Самокатов.
– Сама не пойму.
– Бывает, – сказал Горохов. – Вон моему соседу, дяде Грише, перед операцией не тот наркоз дали.
– И что теперь? – спросил Генка.
– Теперь он на кладбище.
– Да я не про дядю Гришу. Я про себя.
– Надо другое снадобье готовить, – сказала Любка. – Против лявр.
Генка насторожился.
– А из чего?
– Манка у тебя есть?
– Есть.
– Нужно манную кашу сварить.
У Самокатов отлегло от сердца. Манная каша – это не тухлое яйцо.
– И еще нужен обувной крем, – добавила Крутая. – Его необходимо с кашей перемешать.
Генка в ответ лишь обреченно вздохнул.
Крутая сварила манную кашу и выдавила в нее из тюбика немного обувного крема. Все это тщательно перемешала, затем простерла над тарелкой руки и произнесла заклинание; на сей раз не нараспев, а скороговоркой:
Кошка сдохла!
Хвост облез!
Кто промолвит,
Тот и съест!
– Ешь, Геночка, – подвинула она тарелку Самокатову. – Всего пару ложечек.
Генка, давясь, съел две ложки.
– Ну а теперь что?
– Финиш! – хлопнула в ладоши Крутая. – Больше никакие лявры тебя доставать не будут.
…И вот снова наступила белая питерская ночь.
И Генка лег спать. Ворочаясь, он с беспокойством думал: а вдруг магическое снадобье не сработает, и ему опять станут кошмары сниться… Наконец Самокатов уснул. И…
И ему ничего не приснилось. Вообще ни-че-го. Он проспал всю ночь без сновидений. «Получилось!» – радостно подумал Генка, проснувшись.
Насвистывая веселенький мотивчик, Самокатов отправился на кухню жарить себе яичницу… И вот когда яичница уже начала аппетитно шкварчать на сковородке, в форточку внезапно влетела ворона. Так показалось Генке в первое мгновение. Но уже во второе мгновение он увидел, что это никакая не ворона.
Это была Черная рука!
– Отдай свое сердце! – завизжала она и понеслась на Генку, намереваясь вцепиться ему в горло.
Самокатов успел отпрыгнуть в сторону, и Черная рука с пронзительным воем пролетела мимо. Взмыв к потолку, она снова ринулась в атаку.
Казалось бы, Генкина душа должна была уйти в пятки от страха, но вместо этого она вскипела от гнева. Да сколько же можно бояться, в самом-то деле?! Ну нет! Хватит! Достали!.. Рассвирепев, Самокатов схватил с плиты сковородку с яичницей и раскаленным днищем врезал подлетевшей Черной руке по пальцам (яичница при этом шмякнулась на пол).
– Ой-ой-ой… – заойкала Черная рука, тряся обожженными пальцами. – Что ж ты делаешь, гад?!
Генка, не теряя времени, еще раз звезданул по Черной руке… и еще…
и еще…
и еще…
– Вот тебе, вот тебе, вот тебе… – приговаривал он.
Черная рука метнулась вон из кухни. Самокатов кинулся следом… Короче, он стал гонять Черную руку по всей квартире.
Все смешалось в доме Самокатовых. Черная рука, вопя и визжа, носилась как угорелая, сбивая по пути стулья с ножек, люстры с потолков, цветы с подоконников… А вслед за ней, тоже как угорелый, носился Генка, размахивая сковородой.
Наконец Черная рука – фр-р-р! – вылетела через форточку на улицу. И, погрозив Генке кулаком, пригрозила:
– Ну, погоди, шкет! Мы с тобой еще встретимся!
И унеслась в небесную синь.
Самокатов перевел дух и пошел осматривать поле боя. Впечатление было такое, словно по квартире пронесся ураган. На кухне валялась яичница; в ванной валялись полотенца; в комнате валялся мобильник.
Тра-ля-ля-ля-ля-ля-ля… – играл он.
– Алло, – ответил Генка.
– Здорово, Самокат, – раздался голос Макса. – Ну как делишки?
– Фигово.
– Что, опять кошмары снились?
– Хуже. Кошмары были наяву.
– Это что-то новенькое.
– Да уж.
– Сейчас я к тебе пригоню.
– Давай.
Не успел Самокатов отключить мобильник, как – дзинь-дзинь-дзинь… – зазвонил дверной звонок.
Это была Любка.
– Приветик, – сказала она. – Я у тебя вчера жвачку на зеркале забыла.
– Проходи, – пригласил Генка.
Крутая прошла. И ойкнула:
– Ой!.. У тебя здесь что – стадо мамонтов пробежало?
– Нет, всего лишь рука пролетела.
– Какая рука?
– Черная.
И Самокатов рассказал все, что произошло.
– Отстой, – оценила Любка его рассказ.
В это время опять – дзинь-дзинь-дзинь… Пришел Горохов.
– Фьюти-фью, – присвистнул он, увидев разгромленную квартиру. – Вот так фишечка.
– Еще какая… – И Генка начал по-новой рассказывать: —… а потом она ка-а-к завизжит: «Отдай свое сердце!» У меня прямо волосы на голове дыбом зашевелились.
– Надо говорить: волосы дыбом встали, – поправила его грамотная Крутая.
– А у меня дыбом зашевелились, – настаивал Самокатов.
– А чем она визжала? – поинтересовался Горохов. – У нее что, рот был?
– Да вроде не было… – Генка озадаченно умолк.
– Ладно, Самокат, давай дальше.
Когда Генка во второй раз закончил свой рассказ, Макс сказал:
– Круто ты ее отметелил. Скажи, Люб?
– Ага, круто, – согласилась Крутая. – И как это ты не испугался?
Самокатов поморщился.
– Да заколебало уже пугаться!
– Но почему ж снадобье-то не подействовало? – не понимала Любка.
– Наверное, ты опять что-то напутала, – предположил Горохов.
– Да вроде, нет. Лявр манная каша с обувным кремом отпугивает.