А Самокатов потирал шею.
– Блин, я уж думал, мне крышка.
– И я так подумал, – сказал Горохов.
– И я, – сказал Кипятков.
– Да и я тоже, – признался Гвоздь.
– Но, к счастью, все обошлось, – заключила Крутая, выдув изо рта большущий пузырь жвачки.
– Аааааааа… – раздался истошный вопль из соседней квартиры.
Гвоздь передернул затвор водяного автомата.
– За мной, орлы! – приказал он и бросился в прихожую.
Все кинулись следом.
Выскочили на лестничную площадку.
– Жора, дверь!
– Слушаюсь, товарищ майор! – козырнул капитан, сунув в замочную скважину отмычку.
Влетев в квартиру Красавцевой, все увидели жуткую картину. Рука Смерти душила Владимира Афонькина. Она так увлеклась своим злодейским занятием, что ничего вокруг не замечала.
– Огонь! – приказал Гвоздь.
– Есть, огонь!
И майор с капитаном начали поливать Руку Смерти из водяных автоматов.
Спецраствор с блеском прошел испытание. Пальцы на горле Афинькина тотчас разжались, и Рука Смерти шмякнулась на пол.
– Отлеталась, голубка сизокрылая, – подкрутил усы Гвоздь. – Жора!
– Я!
– Отвезешь ее утром в Эрмитаж и сдашь директору под расписку. Уразумел?
– Так точно! – козырнул капитан.
Ребята тем временем приводили в чувство Афонькина. Генка усиленно хлопал его по правой щеке, а Макс, столь же усиленно, по левой.
Наконец Афонькин очнулся.
– Пить, – еле слышно прошептал он.
Любка сгоняла на кухню за водой.
Афонькин жадно припал губами к чашке.
– Что это было?.. – ошалело бормотал он между глотками. – Я спал… оно налетело… стало душить…
– Успокойтесь, все позади, – сказала Крутая.
Афонькин смотрел, ничего не понимая.
– А… вы все… кто? – настороженно спросил он.
– Госбезопасность, – ответил Гвоздь. – Вы в состоянии дать показания?
– Да. Позвольте, я только оденусь.
Афонькин начал одеваться.
– Жора! – позвал Гвоздь.
– Я!
– Осмотри квартиру!
– Слушаюсь!
Кипятков приступил к осмотру.
А Гвоздь приступил к допросу:
– Фамилия, имя и отчество?
– Афонькин Владимир Николаевич.
– Где работаете?
– Нигде не работаю.
– Поздравляю. И чем же вы занимаетесь?
– Я поэт. Сочиняю стихи.
– Значит, без определенных занятий, – отметил майор.
– Простите, – растерянно произнес Афонькин, – но я не понимаю, к чему ваши вопросы?
– Скоро поймете, – заверил его Гвоздь и продолжил допрос: – Где и при каких обстоятельствах вы познакомились с гражданкой Курочкиной?
– С Ритой?..
– Так точно.
– Мы познакомились в Летнем саду. Зимой. Шел снег. Снежинки, кружась, опускались на землю. Рита была в белой курточке и белой шапочке. Ее глаза…
– Давайте-ка без лирики, – перебил поэта майор. – Меня интересуют только факты.
– Ой, извините… – спохватился Афонькин. – В общем, вскоре после знакомства мы решили пожениться. Я купил эту квартиру…
– На какие средства вы ее купили?
– На Ритины. Она выиграла в лотерею.
– Откуда вы это знаете?
– Рита сама об этом сказала.
– И вы ей поверили?
– Разумеется! – пылко воскликнул поэт.
– Ладно. Дальше…
– Дальше подали заявление в ЗАГС. А потом случилось ужасное. Рита… – От волнения у Афонькина сорвался голос. – Простите, я волнуюсь…
– Ничего, ничего.
– Рита превратилась… в собаку.
Самокатов с Гороховым переглянулись. Теперь им стало ясно, кто похоронен на собачьем кладбище.
– В каком смысле – в собаку? – переспросил майор.
– В самом прямом. У нее появились лапы, шерсть, хвост… И она с яростным рычанием…
– Стоп, стоп, стоп, – выставил ладонь Гвоздь. – В какую именно собаку превратилась ваша невеста?
– Что значит – в какую?
– Какой породы?
– Я в этом не разбираюсь.
– Опишите ее.
– Это был здоровенный пес с огромной пастью и серой шерстью.
– Кавказская овчарка, – навскидку определил майор. – Продолжайте…
Афонькин продолжал:
– Рита, ну то есть овчарка, с яростным рычанием бросилась на меня. Еще б немного – и она бы перегрызла мне горло. Мы были на кухне. Я инстинктивно схватил со стола вилку и… и убил ее… – Афонькин судорожно сглотнул. – А потом всю ночь рыдал… – Афонькин и теперь зарыдал.
Крутая снова сгоняла на кухню и снова принесла воды.
Поэт, громко прихлебывая, попил водички, успокоился немного и опять заговорил:
– А незадолго до этого кошмара я читал в интернете статью о болезни под названием «оборотничество». Заболев, человек превращается в собаку и перестает себя контролировать. Судя по всему, то же случилось с моей бедной Ритой. Но разве она в этом виновата?.. – Афонькин обвел всех взглядом.
– Продолжайте, продолжайте, – сказал Гвоздь.
– Мне пришлось похоронить любимую на собачьем кладбище. В Ритин гроб я положил свою поэму. Это был прощальный дар поэта…
Мальчишки сразу вспомнили об ученической тетрадке, обнаруженной ими в этой квартире.
– А как называлась ваша поэма? – спросил Горохов.
– «На смерть любимой Риты», – с пафосом ответил поэт. – Я написал ее в день Ритиной смерти…
– В ученической тетрадке? – спросил Самокатов.
Афонькин в изумлении посмотрел на Генку.
– Откуда ты знаешь, мальчик?
– Да она в ящике лежит.
– В каком ящике?
– Да вон в том, – показали одновременно Генка и Макс.
Афонькин с волнением выдвинул ящики стола и схватил тетрадь. Лихорадочно ее залистал.
– Да, это моя поэма… – бормотал он. – А что же я тогда в гроб-то положил?..
– Наверное, какую-нибудь другую тетрадь, – предположил Гвоздь. – Похожую на эту.
– Да, да, да… – вспомнил Афонькин. – Была же еще одна тетрадь! С какими-то считалками…
– А с какими? – заинтересовалась Любка.
– Что-то вроде – энис-бармаленис… В общем, полнейшая бессмыслица. Я еще подумал: зачем старушка, которая до меня тут жила, записывала этот детский лепет?
Гвоздь тоже заинтересовался считалками.
– А с этой тетрадью ничего странного связано не было?
– Странного?.. Да нет… Впрочем, постойте!.. Однажды я начал читать вслух считалку, показавшуюся мне забавной. А Рита вдруг побледнела и вырвала у меня тетрадь.
– Любопытно, – сказал Гвоздь, подкрутив усы.
– Да, любопытно, – повторила вслед за майором Любка, перекатив во рту жвачку.
– А чего тут любопытного? – не поняли Макс с Генкой.
– Я же вам говорила, что все считалки – это магические заклинания, – напомнила им Крутая. – А заклинания типа: энис-бармаленис – смертельны для черных существ из инфернального мира.
В комнату вошел капитан Кипятков.
– Товарищ майор, – козырнул он, – квартира осмотрена. Ничего подозрительного не обнаружено.
Гвоздь не отвечал, о чем-то задумавшись.
– Товарищ майор…
– Погоди, погоди, Жора. Кажется, я начинаю понимать истинные намерения нечисти… – Гвоздь взглянул на поэта. – Послушайте, Володя, а вы могли бы найти в тетради считалку, которую прочли своей невесте?
– Разумеется, мог бы. Но ведь тетрадь лежит в гробу.
– А мы ее оттуда достанем.
Афонькин был потрясен.
– Вы… хотите… выкопать Риту?
– Придется. В интересах следствия.
Губы и руки у Афонькина задрожали.
– Я… я не позволю…
– Да не волнуйтесь вы, гражданин, – успокоил его Кипятков. – Мы ее потом обратно закопаем.
– Не позволю, – срывающимся голосом повторил поэт. – Слышите?! Не поз-во-лю. Клянусь этим символом вечной любви… – Афонькин дотронулся до кулона в виде крохотного флакончика, висящего у него на грули.
– Будь я трижды неладен, если этот символ любви вам не подарила Курочкина, – убежденно сказал Гвоздь.
– Да, это Ритин подарок.
– Разрешите взглянуть, – протянул руку майор.
– Извините, нет, – отвел его руку поэт.
– А мне можно посмотреть? – медовым голосом попросила Крутая.
Ей Афонькин разрешил.
– Только, ради бога, осторожнее, – предупредил он, бережно снимая цепочку с кулоном.
– Конечно, конечно, – заверила его Любка.
Но как только кулон-флакончик оказался у нее, она со всего маху шмякнула его о стену.
– Что ты наделала?! – не своим голосом завопил Афонькин и рухнул без чувств.
От кулона-флакончика осталось лишь мокрое пятно на стене. Курочкина провела по пятну указательным пальцем, а затем лизнула этот палец; и тут же плюнула на пол.
– Приворотное зелье, – авторитетно заявила она.
– Я гляжу, Люба, ты не только красавица, но еще и умница, – подкрутил Гвоздь усы.
– Благодарю за комплимент. – Любка чмокнула жвачкой.
А Самокатов с Гороховым опять ничего не понимали.
– Какое еще приворотное зелье? – спросили они.
– С помощью которого Курочкина охмурила Афонькина, – объяснила им Крутая.
– А-а, – дошло до мальчишек.
Гвоздь посмотрел на цветочную вазу на столе. И посмотрел на бесчувственного Афонькина.
– Жора!
– Я! – козырнул Кипятков.
– Приведи его в чувство.
– Есть, товарищ майор!
Кипятков привел Афонькина в чувство. Поэт открыл глаза. И все сразу увидели, что с глаз у него будто пелена спала. Такие они стали чистые и ясные.
– Идемте выкапывать эту бестию, – сказал Афонькин.
Глава XXIIЭни-бени-рики-таки…
Занимался хмурый рассвет, когда майор Гвоздь, капитан Кипятков, поэт Афонькин и ребята приехали на собачье кладбище.
Несмотря на такую рань, карлик уже вовсю махал метлой.
Увидев Гвоздя, он вытянулся по стойке смирно.
– Здравия желаю, товарищ майор!
– Здорово, лейтенант. Как обстановка?
– Спокойная!
– У тебя лопаты есть?
– Есть, штыковая и совковая.
– Давай и ту, и другую. И еще топорик.
– Слушаюсь!
Карлик дал им топор и лопаты.
– Это тоже ваш сотрудник? – спросил Гвоздя Самокатов, когда они уже направились к могиле Курочкиной.
– Так точно, – ответил майор. – Госбезопасность держит под контролем все питерские кладбища.