– Петька? Красавец! Здоровенный, толстый, аппетит будь здоров!
Чтобы иметь возможность работать, Иваныч нашел русскую старушку Евдокию Сергеевну, которая жила неподалеку и приходила мне помогать. Испытательный срок он выдержал, его взяли на постоянную работу и платили очень недурную зарплату. Евдокия Сергеевна стала моим спасением.
– Что ж это ты сидишь, а? Ребеночка обиходить и на ощупь можно.
Она приучала меня ко всему и через месяц я научилась сама его мыть, менять памперсы, только еду для него она мне не доверяла.
Я стала меньше плакать.
– Ты, Лали, бери себя в руки, а то муж разлюбит. Мужчины, они такие, больных да несчастных не любят. Он на тебе молодой, красивой и веселой женился, а ты что? Как твоя болезнь называется? Истерическая какая-то штуковина. Значит, надо брать себя в руки, чтобы прошло.
Я старалась, изо всех сил старалась. Но по-прежнему ничего не видела. Теперь меня еще угнетало чувство вины перед мужем. Это был заколдованный круг. Но однажды ночью я проснулась. Иваныча рядом не было. Я хотела позвать его, но тут до меня донеслись какие-то странные звуки. Я не могла понять, что это. Я теперь прекрасно знала все звуки в квартире. Слышала, как рядом чмокает во сне Петька. Тогда я встала и побрела в направлении этих звуков. И вдруг замерла. До меня дошло. Это плакал Иваныч. Плакал неумело, видимо, пытаясь заглушить свой плач. Что со мной сделалось! Я хотела закричать, позвать его, прекратить эту пытку, но поняла вдруг очень ясно: он не должен знать, что я это слышала. Я забилась под одеяло и сказала себе: я должна, я просто обязана взять себя в руки. И справиться с этой истерикой… Если я не справлюсь, то потеряю самое главное – любовь Иваныча.
И так меня потряс его плач, так крепко я вбила себе в башку, что обязана прозреть, что уже через два дня увидела первые проблески света. А через неделю и вовсе прозрела. Это было такое невероятное счастье… Я увидела своего сына! Он и вправду был красавец и вправду толстый, розовый, а вот Иваныч здорово спал с лица, исхудал, постарел… Но был сам не свой от радости. И совсем даже не разлюбил меня, а стал любить еще крепче. И я его.
Я и сейчас еще люблю его, хоть он и умер полтора года назад. И ничего и никого другого мне не надо.
Весь день Лали не попадалась на глаза Родиону. Ее не было и на пляже. Прячется, с удовольствием думал он. Впрочем, Пети тоже не было видно. Наверное, уехали в город, решил он. Но вечером, когда он с Олегом и Вавочкой шел ужинать, его окликнула недурно говорившая по-русски девушка-портье:
– Господин Шахрин, вам тут записка оставили, – она протянула ему конверт.
Он испугался, что приехала девица, которой он обещал эту поездку, но в последний момент передумал. Она была чрезвычайно настырной. Он вскрыл конверт: «Дорогой Родион Николаевич, простите, что уезжаем не попрощавшись, но чрезвычайные обстоятельства требуют срочного отъезда. Спасибо за доброе отношение. Всего наилучшего. Лали Браун».
Он сам ощутил, что бледнеет.
– Родька, что? Что случилось?
– Да ничего, – с трудом выговорил он и нехорошо засмеялся. – Всего лишь облом. – Он протянул другу записку.
– Ну, ты даешь! Побелел как… я уж думал беда какая. Как-нибудь перетопчешься. Ничего же не было, насколько я понимаю…
– Не было, – кивком подтвердил Родион.
– Ну и бог с ней. Оглянись вокруг, сколько баб… И девиц, кстати, вон одна с тебя глаз не сводит…
– Да пошли они все!
– И это тоже правильно!
В Москве началась обычная круговерть и Родион успокоился. Что ж, видно, не судьба. Бывает. Однако, просмотрев фотографии, снятые на Корфу, он обнаружил чудесный снимок Лали. Долго смотрел на прелестное лицо, а потом заказал увеличенный портрет, купил рамку и поставил на письменном столе. Первые дни портрет будоражил его, а потом он привык. Но однажды девушка, которую он пригласил к себе, спросила ревниво:
– Это кто?
– Подруга, – почему-то ответил он.
– Просто подруга?
– Просто подруга, – он начал раздражаться.
– Неинтересная. И старая, – вынесла приговор девушка. Правда очень скоро она поняла, что вынесла приговор себе.
И чего я завелся, недоумевал потом Родион. И решил впредь прятать карточку Лали, когда приведет очередную даму.
Так он и делал.
Прошло полтора месяца. Как-то он вернулся домой и застал приходящую домработницу Валентину Ивановну, что его удивило, обычно она уходила раньше.
– Ой, Родион Николаевич, вам тут с Америки звонили, вроде, брат.
– Брат? И что он сказал?
– Да ничего не сказали, только вот телефончик оставили и еще велели сказать, в Москву собрались. Я боялась, что позабуду все, вот и решила вас дождаться. Телефон какой-то жутко длинный… Может, я чего и напутала.
– Спасибо большое, Валентина Ивановна, а он не сказал, когда именно в Москву собирается?
– Нет, чего не сказал, того врать не буду, Родион Николаевич. А вы сами ему позвоните…
– Да-да, непременно. Еще раз спасибо, что дождались.
– Так я пойду…
– Да-да, спасибо.
– А я и не знала, что у вас брат-то есть.
– Да я и сам уж забывать стал…
– Родной брат-то?
– Родной. Младший брат.
– Это сколько ж вы не видались?
– Много, лет пятнадцать, наверное. Простите, Валентина Ивановна, мне необходимо позвонить.
– Ухожу, ухожу, а то я разволновалась, вот мелю языком…
Интересно, зачем это Тоник вдруг в Москву собрался? На похороны отца не приехал, сказал, что занят, а когда умерла мама, я просто не смог его найти… Совесть замучила? Или в Штатах что-то не сложилось? Интересно, какой он стал? Был когда-то славным парнем, правда сильно подверженным родительскому влиянию. А я бунтовал, лет с семнадцати начал бунтовать, в двадцать два вообще ушел из дому… Странно складывается жизнь… Я, повзрослев, вернулся, правда уже другим человеком, мне родительские предрассудки стали уже не страшны… А Тоник, маменькин и папенькин любимчик, даже на их похороны не прилетел… А может, просто не смог, а потом было стыдно объявляться? Интересно, как мы встретимся? Как родные братья или как чужие люди? Боюсь, именно как чужие. Что у нас общего, кроме родителей? А впрочем, неважно. Он мой брат и я должен его встретить… А там будет видно.
Он поужинал, убрал посуду и вдруг подумал: Что-то мне надоело так жить… Я хочу, чтобы вечером меня встречала любимая женщина… А разве у меня есть такая? Он посмотрел на портрет Лали. Ерунда, где я, а где она… У нас нет ничего общего. Он взял портрет в руки и хотел убрать в ящик. Но отчего-то не смог и поставил на место. И тут зазвонил телефон.
– Алло.
– Родька? Ты? Здорово, братик!
– Тоник?
– Я! Не ожидал?
– Как раз ожидал, мне сказали, что ты звонил. У тебя что-то стряслось? С чего это вдруг?
– Родька, я понимаю, ты обижен… Но так все складывалось… Родька, я послезавтра буду в Москве. Встретить сможешь?
– Смогу, говори рейс, ага, прилетаешь в Шереметьево, понял… Ты в командировку?
– Нет, я в отпуск. На десять дней. Примешь?
– Что за вопрос, конечно.
– Ты женат, у тебя дети?
– Нет, я живу один.
– Отлично, братишка! Знаешь, я вдруг почувствовал, что страшно соскучился… Ну все, тогда до встречи?
– Да-да, конечно!
Родион повесил трубку. Надо бы как следует принять брата. Он любил пироги с капустой… Попрошу Валентину Ивановну… И вдруг ему в голову пришла озорная мысль. А не сосватать ли Тоника с Фаиной? Она фантастически готовит, и вообще классная баба, веселая, остроумная, при ней встреча пройдет куда легче… Правда, она влюбчивая чересчур, сейчас как раз в простое и может не на шутку втрескаться в Тоника… Нет, надо сперва поглядеть на него, а то, неровен час, испорчу жизнь старой подруге… Ничего, обойдемся пирогами Валентины… Она готовит хоть не изысканно, но вполне вкусно. Так он и решил. И вообще первую встречу с братом лучше провести с глазу на глаз.
Платон даже не предполагал, что будет так волноваться. Когда самолет коснулся земли, его начало колотить от нетерпения. Говорят, Москву трудно узнать… А Родька? Узнаю я его? Какой он стал? Старый бродяга, кажется, наконец осел… Холостяк… Или в разводе? Я ж ничего о нем давно не знаю и как-то даже не хотел ничего знать, но эти дурацкие сны… Ева… Зачем мне Ева? Да глупости, не за Евой же я в Москву прилетел?
Очередь на паспортном контроле была невелика. И никто не снимал отпечатки пальцев… Он вспомнил, как к его приятелю прилетела из Москвы мать, которая всю жизнь работала на пишущей машинке. У нее были нечеткие отпечатки пальцев и в результате несчастную женщину после долгого перелета еще больше двух часов держали в отделе иммиграции, хотя она прилетела на две недели. А тут проверили паспорт и суровая девушка кивнула ему. Мол, идите. Он вдруг ощутил неимоверную радость освобождения. От чего? От страха, сказал он сам себе. Он не знал, чем встретит его родной город.
Пройдя через зеленый коридор, он увидал толпу народу. На мгновение замер. Вдруг кто-то хлопнул его по плечу.
– Здорово, брат!
Родион здорово изменился. Раньше это был худой, вечно бородатый и, казалось, вечно куда-то спешащий парень, а теперь это весьма респектабельный господин, в хорошей, явно дорогой куртке, загорелый и наверняка очень привлекательный для женщин.
– Да, Родька, я бы сам тебя не узнал… Как твои вулканы? Они, похоже, в прошлом?
– Это правда. Ну, брат, пошли. А я вот тебя сразу признал. Должен сказать, ты мало изменился, все такой же красавчик… Мамин любимчик…
– Родька, перестань, я знаю, я виноват.
– Да нет, я просто вспомнил. Пока ни в чем тебя упрекать не намерен.
– Пока?
– Пока ты не дал нового повода.
Машина у старшего брата тоже была хорошая, «ауди», похоже, он не бедствует.
– Ты живешь в родительской квартире?
– Да. Я же один, мне больше не надо.
– И там все по-старому?
– Нет, я сделал ремонт, все поменял, столько лет… Многое пришло в негодность.
– Понимаю, но жаль.