Исаева опять взялась за сигарету.
— На этом и закончился разговор? — спросил Бирюков.
— Проговорили мы, наверное, с полчаса… — Аза Ильинична нервно раздавила в пепельнице окурок и, разгоняя табачный дым, помахала ладонью. — Я искренне стала убеждать Ярыгина, что на мне свет клином не сошелся. Есть, мол, куда более достойные женщины. Михаил Арнольдович, будто соглашаясь, кивал головой, потом вдруг усмехнулся: «Понятно, на твою помощь надеяться не стоит. Поэтому ты и с Линой не нашла общего языка». От таких слов меня даже в жар бросило: «Ну что вы говорите?! Когда я сунулась к Лине, она еще находилась под впечатлением недавней смерти Зинаиды Валерьевны и расценила мой визит как опрометчивое стремление навязаться к ней в мачехи. Что же касается моральной помощи с моей стороны, можете не сомневаться. Чем смогу — всегда помогу». Ярыгин смутился: «Извините, не то, что надо, брякнул. Голова крутом идет. Того и гляди, с ума спячу. Сейчас ко мне приедет нотариус. Пока окончательно не свихнулся, хочу написать завещание, чтобы не пропал мой жизненный труд даром, если стану недееспособным». Я удивилась: «Одумайтесь, Михаил Арнольдович! Не вгоняйте раньше времени себя в гроб. Вы же умный и волевой человек! Держитесь уверенно назло всем врагам. Не давайте им повода для радости». Он вяло улыбнулся: «Постараюсь, Аза, проявить волю. Но завещание все-таки оформлю. На всякий случай, поскольку наследников у меня — ни души. В случае чего, не удивляйся, что там будет написано. Я основательно все продумал. Прости, если когда-нибудь хоть чем-то тебя обидел». Поднялся, поцеловал мне руку и ушел…
— Нотариус действительно приезжал?
— Дальнейшее я знаю с чужих слов… Ирочка — секретарша Ярыгина — говорит, что когда Михаил Арнольдович после разговора со мной вошел в свою приемную, там его уже ждал элегантно одетый молодой мужчина с коричневым «дипломатом». Встретились они как старые знакомые. Поздоровались за руку. Ярыгин, сказав секретарше: «Буду занят», открыл дверь кабинета и гостеприимно пропустил мужчину вперед. О чем они беседовали наедине, никто не знает. Примерно через полчаса мужчина вышел, плотно закрыл за собой дверь и попрощался с присутствующими в приемной.
— Кто там тогда находился? — спросил Антон.
— Секретарша Ирочка и телохранитель Шерстобоев.
— Больше никого не было?
— Говорят, нет… — Исаева в который раз приложила к глазам платочек. — По их словам, минут через пять после ухода мужчины в кабинете Ярыгина раздался хлопок, будто из бутылки шампанского стрельнула пробка. Тимофей Шерстобоев осторожно заглянул в дверь, сразу обернулся к секретарше и перепуганно крикнул: «Срочно зови Азу! Шеф застрелился!»… Как я вбежала в кабинет Михаила Арнольдовича, не помню. Ярыгин сидел за рабочим столом, откинувшись на спинку кресла, свесив почти до пола руки и запрокинув голову. Из правого виска к уху тянулась кровавая полоса. На полу, возле кончиков пальцев правой руки, белел маленький, словно игрушечный, пистолет. На столе не было ни единой бумажки, а дверца вмонтированного в стену сейфа была прикрыта. Сразу же приказала остолбеневшему Шерстобоеву, чтобы немедленно позвонил в милицию, а Иру попросила с другого телефона срочно вызвать «Скорую помощь». Следователи появились через пятнадцать минут. Следом примчалась «Скорая», но ее услуги, к сожалению, оказались не нужны… Вот так, Антон Игнатьевич, завершилась трагедия семьи Ярыгиных.
— Да, очень печальная история, — сказал Бирюков.
Исаева тяжело вздохнула:
— А ведь я могла удержать Михаила Арнольдовича от такого шага…
— Каким образом?
— Совсем просто. Он ведь хотя и неумело, но почти в открытую объяснился в любви. Мне бы следовало сыграть роль утешительницы и обнадежить его. Мол, не будем, Михаил Арнольдович, спешить. Подождем, пока страсти улягутся, а там увидим, как нам жить и что делать. Я же, дурочка, заговорила о более достойных женщинах, о силе воли, о врагах. Не пойму, какой дьявол дернул меня за язык нести откровенно банальную ахинею?..
— Уверены, что Ярыгин был с вами искренен?
— Думаю, что — да. По лицу было видно.
— Лицо у него, как я приметил, будто окаменевшая маска.
— Это обычно. Тут же Михаил Арнольдович словно оттаял, расслабился. Собственно, он и раньше оказывал мне повышенное внимание. Постоянно стремился либо сказать, либо сделать что-то приятное. Я не придавала этому значения. Только теперь поняла, как много значила для него… Вот уж действительно получается по-есенински: «Лицом к лицу лица не увидать. Большое видится на расстоянье». Печально, но факт…
— Криминалистика знает немало случаев, когда воспылавшие страстью к любовницам мужья всяческими способами избавлялись от нелюбимых жен, — с намеком сказал Бирюков.
— Женщины, потеряв от любви рассудок, бывают, тоже творят леденящие ужасы, стараясь избавиться от нелюбимых мужей, — добавила Исаева и вздохнула: — Однако, Антон Игнатьевич, здесь не тот случай. Ярыгин слишком умен и порядочен, чтобы пойти на откровенную гнусность. Я даже мысли не допускаю о том, что Михаил Арнольдович, не имея ни малейшей надежды на ответное чувство, мог стать инициатором смерти жены и дочери, дабы избавиться от них. Взбалмошная Зинаида Валерьевна для него была, конечно, не подарок. Лина, с малых лет не знавшая ни в чем отказа, тоже сформировалась в девушку с крутым характером. Но Ярыгин ни разу не пожаловался на семейные неурядицы. Он умел, так сказать, подняться над обстоятельствами и мужественно нести свой крест. Скажу больше, несмотря на капризные приколы Лины, Михаил Арнольдович безумно жалел ее.
— Безумная родительская жалость — опасная штука.
— Для безрассудных людей, но не для Ярыгина. Если бы не его сумасшедшая занятость работой, он был бы отличным семьянином. И пожалуй, сумел бы навести порядок в семье.
После нескольких уточняющих вопросов Бирюков сменил тему разговора.
— Аза Ильинична, вы не заметили каких-либо изменений в отношениях Ярыгина с телохранителем? — спросил он.
Исаева, задумавшись, пожала плечами:
— Тимофей Шерстобоев последние дни безотлучно находился с Михаилом Арнольдовичем в клинике. Как они там относились друг к другу, не могу сказать.
— Ну, а сегодня на похоронах Лины и на поминках?..
— Во время похорон телохранитель ходил за шефом словно тень, а тот будто в упор его не видел. На кладбище же Ярыгин вообще находился в отрешенном состоянии. Что касается поминок, то Шерстобоев, по-моему, даже к столу не присел. Стоял у дверей, чтобы посторонние в зал не проникли.
— Словом, вы ничего не заметили.
— Если не считать какое-то заискивание Шерстобоева перед шефом. То ли Тимофей заглаживал свою вину перед ним, то ли всей душой сочувствовал его горю, — подумав, сказала Исаева. — Раньше он держался достойней, а по отношению к другим сотрудникам банка — даже высокомерно. Собственно, так ведут себя почти все телохранители, пользующиеся покровительством охраняемых персон. Тимофей Шерстобоев в этом отношении не самый заносчивый из них. К другим вообще не подступиться.
— Как он воспринял самоубийство шефа?
— По-моему, как и все другие сотрудники банка. Кажется, растерялся сильнее меня. Я хотя бы сразу догадалась, куда надо звонить в подобных случаях, а Тимофей был шокирован до такой степени, что без моей подсказки даже и этого пустяка не сообразил.
— Для охранника подобный шок выглядит странным.
— Мне тоже показалось удивительным, что здоровенный мужик перепугался хуже бабы.
— Случайно ли это?
— Не знаю. Скорее всего, Шерстобоева напугала не столько смерть шефа, сколько перспектива лишиться доходного места с необременительными обязанностями.
— Сколько он получает?
— Михаил Арнольдович платил Тимофею из своего кармана, поэтому точно сказать не могу.
— Хотя бы ориентировочно.
— Около двух миллионов в месяц, может, и больше… — Исаева посмотрела Бирюкову в глаза. — Недавно, проверяя начисление процентов по депозитным счетам наших сотрудников, я обратила внимание, что Ярыгин со своего счета перевел на депозит Шерстобоева двадцать пять миллионов рублей. Что означает этот перевод, мне не известно.
— Когда такая операция состоялась?
— За неделю до гибели Лины.
— А накануне гибели Зинаиды Валерьевны Шерстобоеву не было перечислений?
— Нет.
— Когда он открыл депозитный счет?
— Нынче, в конце января, Тимофей положил в наш банк пятнадцать миллионов наличными.
— Хорошая сумма.
— Относительно.
— По запросу прокуратуры можете дать об этом официальную справку?
— Без проблем.
— А Глеб Вараксин не был вкладчиком вашего банка?
Исаева грустно усмехнулась:
— Алкоголики в банках деньги не хранят. Они относят их в винные киоски да магазины.
— Есть предположение, что Шерстобоев с Вараксиным служили вместе в Приднестровье.
— Ни от того, ни от другого об этом не слышала.
— Вараксин не называл Шерстобоева сержантом?
— Нет. Глеб обычно обращался к Тимофею по прозвищу Тэтэ.
— Часто они общались?
— Не замечала. По-моему, у них были очень натянутые отношения. Вараксин завидовал Шерстобоеву и постоянно отпускал в его адрес колючие шпильки. В ответ на такие выпады Глеба Тимофей, будучи человеком трезвым и немногословным, только брезгливо кривил губы. Кстати, коль уж у нас зашел разговор об этих, с позволения сказать, «друзьях», то скажу вам нечто, совершенно непонятное для меня. Вчера после вашего телефонного звонка я под видом женского любопытства «посплетничала» с сотрудницами и к своему большому удивлению узнала, что Зинаида Валерьевна практиковалась управлять автомобилем не с Глебом Вараксиным, а с Тимофеем Шерстобоевым. Тимофей, оказывается, давно живет по соседству с Ярыгиными, только этажом ниже. Видимо, поэтому Михаил Арнольдович и взял его своим телохранителем. С какой целью Зинаида Валерьевна, рекомендуя мне в шоферы Вараксина, солгала, не могу понять.
— Вероятно, для убедительности, — сказал Бирюков.
— Выходит, она не знала, что Глеб алкоголик?