го комнату нахрапом захватил Глеб Вараксин…
— Что о нем можете рассказать? — быстро вставил вопрос Слава.
Окушко вздохнул:
— Характером Глебушка был, как говорится, рубаха-парень, но умом — дурнее паровоза. Вселившись в комнату, с месяц продержался трезво, пока шоферил у какой-то начальницы из коммерческого банка. А потом загудел хлеще Степы Шутова.
— С кем Вараксин в это время общался?
— Всякая шпана вокруг него ошивалась. С работы, понятно, Глеба вытурили. Тут уж он, можно сказать, ни единого дня не просыхал, и смерть свою принял от чрезмерного перепоя.
— Чтобы выпивать, надо иметь деньги…
— Понятно, за красивые глаза ни один чудак бутылку не подаст. А деньжата у Вараксина, хотя и небольшие, но периодически водились. Стало быть, кто-то финансировал его в период безработности.
— Может, собутыльники?..
— Куда там! У собутыльников в кармане сидела вошь на аркане. Чтобы ты лучше представлял эту компанию, покажу короткое письмишко, — старик приложил ко лбу указательный палец и, словно вспомнив, вытащил из-под кухонного столика потрепанный ученический ранец. Порывшись в нем, отыскал сложенный вдвое измятый тетрадный листок и подал его Голубеву: — Вот, прочитай-ка, что один собутыльник пишет другому.
Голубев с повышенным вниманием стал читать:
«Добрый час, Прошка! С горячим приветом и наилучшими пожеланиями Степаша. Я уже писал тебе с восемнадцатой зоны, пока сидел там до утверждения. Ответа не дождался. Ну, а сейчас давно приехал на восьмерку. Здесь с каждым годом становится хуже. Перекрывают клапана и со свободы, и в зоне. Правда, кому есть подзаботиться со свободы, те и здесь имеют все. Но ты же знаешь, что мамка моя крякнула в Чечне, а папку я никогда в глаза не видел. Прошка, если будет время и желание чем-то помочь мне, то это можно сделать проще всего в передаче. Сходи к Вараксе, скажи ему: если не рассчитается со мной за приватизированную комнату, пусть на долгую жизнь не надеется. А то, что мне надо, куда и как зарядить, сам знаешь. Если с деньгами туго, и Варакса откажет, то хотя бы из местной конопли свари манаги. На этом молоке сделай тесто и нажарь каких-нибудь шанежек. Ну, а если будет что-то покруче, то можно готовым раствором пропитать марочку или носок, а шалу забить в сигареты с фильтром. Кидать стало очень трудно. Мусора пасут со свободы, и заборы выше подняли. Вот такие дела. Хорошего мало. Если что придумаешь, то адрес знаешь. Передавай привет бродяжке, которая рядом с тобой. Желаю тебе здоровья и удачи в делах. Крепко жму руку. С уважением и теплом Шутник Степаша».
Как только Голубев оторвал взгляд от письма, старик тотчас заговорил:
— Цидульку эту прислал из колонии Степа Шутов своему закадычному собутыльнику Богдану Прохорову, имеющему уголовную кличку Прошка.
— Как письмо к вам попало?
— Слушай дальше. По всей видимости, выполняя просьбу Степы-шутника, Богдан наведывался к Вараксину и то ли обронил эту бумажку, то ли умышленно в коридоре бросил. Я подобрал. Хотел передать Глебу, но тот находился в таком запое, что выглядел болван болваном. Пришлось припрятать письмецо с расчетом на лучшее время. Спрятать-то спрятал, да и забыл про него. Ты вот, заговорив о собутыльниках, напомнил.
— Кто еще к Глебу приходил в последние его дни? — спросил Слава.
— Разная бродяжня, как в этой цидуле написано. Кто раздобыл бутылку, а выпить негде, тот и заруливал сюда. С бутылкой Глеб принимал всех без разбора. В основном, среди гостей, по моим приметам, были дружки Степы. Но, бывало, и незнакомые для меня заглядывали. Обрисовать их внешность не могу. Глаза на старости лет слабеют. Людские лица с трудом различаю.
— Может, внук ваш что-то конкретное скажет?
— Очень ценная мысль! У внука глаз как алмаз. За сноровку наблюдать и помнить увиденное я Штирлицем его называю. Ничего, не обижается. Только сразу начинает по-немецки лопотать, а я, грешный, из этого языка на Отечественной войне освоил всего лишь: «Хенде хох!», «Гитлер капут!» да «Тринкнем шнапсу».
Слава засмеялся:
— Не много.
— Да, маловато, — согласился Окушко и, высунувшись в окно, крикнул: — Венька!..
Звонкие переливы гармоники не утихли. Вздохнув, старик повысил голос:
— Штирлиц!!!
— Вас ист дас, гросфатер? — разом оборвав мелодию, откликнулся внук.
Окушко обернулся к Голубеву:
— Слыхал, как ловко протарабанил? Наверное, выпалил: «Чего орешь на всю улицу?»
Слава опять хохотнул:
— Нет, спросил: «Что, дедушка?»
— Ишь ты… — старик снова высунулся в окно. — Иди-ка домой, Веня!
— Подожди, еще немного поиграю.
— День большой, после наиграешься. Иди скорей. Интересный разговор к тебе есть.
Внук Окушко оказался действительно развитым парнем с собственным мнением и цепкой памятью. На все вопросы Голубева Веня отвечал солидным юношеским баском уверенно и смело. По его словам, с Вараксиным он жил мирно. Ни трезвый, ни пьяный Глеб к нему никаких претензий не предъявлял. Если кто-то из рэкетиров «наезжал» на пацанов, с которыми Веня мыл машины или сдавал винкомбинату бутылки, то Вараксин быстро ставил нахалов на место, и те «поджимали хвосты, будто нагадившие щенята». Чтобы отблагодарить Глеба за такую услугу, однажды пацаны, сбросившись, предложили ему пятьсот тысяч, но Глеб ни рубля не взял. Ответил со смехом: «Шнурки, не делайте из меня коррупционера-взяточника. У меня есть другие источники дохода».
— И какие же это «источники» были? — спросил Голубев.
— На тему доходов я с Глебом не разговаривал, — солидно ответил Веня. — Знаю только, что один парень ежемесячно платил ему по триста пятьдесят тысяч.
— За что?
Веня усмехнулся:
— Ну, это ж коммерческая тайна.
— А откуда узнал?
— В конце февраля, когда Глеб уже не работал шофером, он попросил меня сбегать к гастроному «Под часами», который на Красном проспекте. Там, мол, будет стоять «Рено» белого цвета. Скажешь, что ты мой порученец, и принесешь мне получку. Я мигом сгонял туда. Сидевший в машине парень без слов передал для Глеба одну пятидесятитысячную и три стотысячных кредитки. Потом точно так же бегал я в середине марта и в начале апреля.
— В лицо запомнил того парня?
— Само собой.
Голубев разложил на столе, как игральные карты, десяток фотографий:
— Посмотри внимательно. На этих карточках его нет?
Веня довольно быстро ткнул пальцем в фотографию Тимофея Шерстобоева:
— Вот он.
— Не ошибаешься?
— Здесь нечего ошибаться. Точно он.
— А еще никого не узнаешь?
— Еще… — Веня нахмуренным взглядом обвел все фотографии и показал на снимок Копалкина. — Еще вот этого два раза видел у Глеба.
— Когда?
— В начале апреля, посылая меня за деньгами, Глеб сказал, что ждет в гости бывшего сослуживца, и попросил, как только возьму у парня деньги, купить две бутылки водки, буханку хлеба и килограмм «Любительской» колбасы. Когда я все это принес, гость уже сидел в комнате Глеба. Федькой его Глеб называл. Они сразу стали бухать. Вараксин закейфовал круто, а Федька слегка завеселевшим ушел.
— О чем они разговаривали?
— Я же не выпивал с ними.
— А второй раз когда Федька у Вараксина гостил?
— Вечером в тот день, когда Глеб попал в автодорожную аварию.
— Опять выпивали?
— Нет. Федька оставил Глебу литровую бутылку водки и унес от него в рюкзаке разобранный автомат Калашникова.
— Самый настоящий? — сделав удивленные глаза, спросил Голубев.
Веня усмехнулся:
— Понятно, не игрушечный.
— Интересно, как ты определил, что в рюкзаке автомат, а не что-нибудь другое?
— Я каждую неделю очищал комнату Глеба от пустой стеклотары. Этого добра у него скапливалось видимо-невидимо. Однажды стал доставать из-под койки закатившуюся туда пивную бутылку и увидел солдатский рюкзак с какими-то железяками. Глеб в это время на кухне жарил картошку. Я из любопытства заглянул в мешок и все понял. Даже на автоматном прикладе прочитал выжженную надпись «Алтай».
— Может, Федька с другим рюкзаком ушел?
— Я же не ребенок. Именно с тем. Глеб после ухода Федьки замочил весь литряк водки и от перебора кости откинул. Жалко кирюху…
— Чего он так круто налег на водяру?
— От тоски зеленой.
— А с чего затосковал?
— Да после автодорожного ЧП. Я ужинал на кухне, когда Глеб заявился домой.
— Трезвый?
— Нет, заметно поддатый. Сразу подошел к телефону и начал звонить, как я понял, Федьке. «Здорово, кума Федора, — сказал Глеб. — Знаешь, керя, я щас в автодорожное ЧП с летальным исходом залетел. Тоска зеленая».
— Еще что он говорил?
— Федька вроде бы стал расспрашивать, как да что, а Глеб вздохнул: «Какая разница, случайно или не случайно. Пока меня не замели, привози литряк сорокаградусной и можешь забирать свою клюку».
— Так и сказал?
— Так. Потом еще: «Никаких бабок не надо. Пользуйся моей безнадегой. Тебе клюка может сгодиться, а мне лишний срок ни к чему. Приезжай без рассусолов, пока не поздно». Минут через пятнадцать после этого разговора Федька в фиолетовой «девятке» подкатил к нашему подъезду. Забрал рюкзак, сунул его в багажник и умчался.
— А накануне ЧП Вараксин никому не звонил?
— Накануне ему звонила заполошная женщина. Трубку снял я. Не поздоровавшись, она раздраженно приказала: «Ну-ка, позови мне Глеба!» Вараксин нехотя подошел к телефону. Недолго послушал и со злостью рубанул: «Мадам, не зарывайтесь! Заказывая киллера, заказываешь смерть себе. Бывает, что шестерка бьет туза». Резко повесил трубку, замкнул свою комнату и торопливо ушел.
Голубев воодушевился:
— Твоя техника не записала этот разговор?
— Для хохмы я, в основном, писал разговоры деда, — потупившись, ответил Веня.
— Если не секрет, где раздобыл записывающую аппаратуру?
— На барахолке купил подслушивающий «жучок». Посоветовался со студентами института связи и по их подсказке смонтировал схему с магнитофоном.
Голубева словно осенило: