хочется пить, и вдоволь заниматься любовью, сколько нам захочется любить друг друга. Говорят, человеческие желания безграничны, но в то время у меня не было никаких других желаний.
Четвертое августа. Последний вечер нашего отпуска. Мы, взявшись за руки, прогуливались по красной асфальтовой дорожке, с которой открывался прекрасный вид на озеро. Вода в озере была мутной после затяжных дождей. Вдоль асфальтовой дорожки на расстоянии тридцати шагов друг от друга стояли фонари, вокруг которых, привлеченные светом, летали насекомые, изредка звонко ударяясь о лампочки. В то время она работала над выпуском передач «Истории нашей жизни», и, медленно ступая вдоль озера, она рассказывала мне об атмосфере, царящей в полупустой студии, где остаются только задействованные в проекте люди и сводят чей-нибудь рассказ о жизни.
— Есть одна женщина, врач, которая вслед за своим старшим братом ушла в горы Тогюсан, как только разразилась корейская война, и вступила в ряды северокорейских партизан. А когда война закончилась и проходили уже последние зачистки местности, ее арестовали. Потом она вышла из тюрьмы и, тщательно скрывая свое прошлое, много трудилась, а потом все заработанные деньги пожертвовала университету, чем сильно прославилась. Но историю своего прошлого она никогда никому не рассказывала, пока не пришла к нам на радио. А вот еще помню историю одного человека, который стал художником и работал в традиционном восточном стиле. У него была мечта обогатить сына, который родился у его любовницы, и он все для этого делал. Но его крупное развивающееся предприятие обанкротилось, и он решил покончить жизнь самоубийством и с этими мыслями ушел в горы Чирисан. Там он увидел одиноко растущее абрикосовое дерево. Поскольку он все равно собирался свести счеты с жизнью, то решил напоследок вдоволь полюбоваться деревом, пока его тошнить от него не станет. И он три года смотрел на абрикос, а потом впервые в жизни взял кисть и начал рисовать. Я по несколько раз прокручиваю рассказы этих людей в пустой студии. В первый раз слушаю просто саму историю, а потом начинаю следить за эмоциями и чувствами, которые в ней скрыты, причем я думаю, что их больше не в словах, но в том, что заполняет паузы между словами. Ты же знаешь, что редакторская работа состоит как раз в том, чтобы удалить все заминки в рассказе: искать и вырезать вздохи, длинные паузы между словами, когда человек сглатывает или откашливается. От этого становится не по себе, грустно и очень одиноко. Я имею в виду, тоскливо сидеть, вслушиваться в запись и вырезать эти живые звуки из оригинальной пленки… Ой, что это там?
Потом, когда она заканчивала редактировать сюжет и передача выходила в эфир, ее каждый раз удивляло и расстраивало, что в итоге получалась совсем не такая история, которую она записывала в самом начале. Возможно, именно эти вздохи, покашливания, сглатывания в паузах между словами и есть то, что составляет «историю нашей жизни». Получается, что сомнения и страхи, которые испытывал человек в минуты, когда его жизнь делала новый поворот, исчезали вместе с кусочками оригинальной записи, которые она вырезала. Куда? В космос, в темноту. Как эта сова, чей силуэт растворился в ночи, когда на повороте асфальтовой дорожки, огибающей озеро, девушка прервала себя, воскликнув: «Что это там?!»
Среди деревьев она увидела сову. И хотя прошел еще месяц, прежде чем она сказала мне, что мы расстаемся, я думаю, что на самом деле мы расстались именно тогда. В ту ночь мы смотрели на огромный черный силуэт совы на фоне полной луны, и все мое будущее виделось мне таким же ясным и отчетливым. Более того, я был убежден, что прекрасно понимаю все процессы, приведшие меня и ее к тому, кем мы были на тот момент. И в этом простом и понятном мире я осознал, что хочу стать тем человеком, который каждый вечер до самой смерти будет желать этой девушке спокойной ночи. Еще несколько минут после того, как сова скрылась за деревьями в лесу, мы стояли и смотрели вверх на ночное небо, и я, расчувствовавшись, выдал то, что уже некоторое время жило у меня в душе:
— Давай поженимся.
Она повернулась, посмотрела на меня и весело рассмеялась.
— Я серьезно. Не смейся.
Тогда она запрокинула голову и расхохоталась так, словно и вправду услышала какую-то забавную шутку. Я взял ее за руку и стал напирать:
— Хватит смеяться. Ответь мне. Быстро. Быстро.
Не прекращая смеяться, она сказала: «Хватит!» — и отстранилась от меня. Еще через месяц я понял, что за эти несколько счастливых минут вслед за совой в мерцающее вечернее небо улетело тепло, которое жило в нас с ней прошедшие восемь месяцев. Мне было радостно думать, что огонь, живший между нами, не просто исчез в никуда, но растворился во вселенском космосе. Потому что иначе я бы уже давно умер, не в силах перенести потерю своей любимой.
Все, что случается с нами в жизни, можно считать предопределенным в том плане, что предпосылки и знаки всегда появляются задолго до самого события. Конечно, это далеко не факт, но я вынужден был принять такую позицию, чтобы жить дальше и не захлебнуться своим горем и чувством утраты. Наша любовь, начавшаяся внезапно, как нежданный снегопад, так же неожиданно закончилась. После того как моя любимая сообщила, что мы расстаемся, я очень долго пребывал в депрессии и пытался найти причину, по которой она ушла. Единственное, что я понимал, это то, что расстались мы не из-за моего предложения, которое я сделал, поддавшись чувствам в ту ночь, когда мы любовались совой, летавшей на фоне полной луны. Когда наша любовь началась без какой-либо явной причины, мне все равно казалось, что я понимаю абсолютно все в этом мире, но когда в конечном счете мы также без какой-либо явной причины расстались, я перестал понимать элементарные вещи: почему Земля крутится, почему наступает ночь, почему я лежу без сна с широко открытыми глазами?
Полнейшая растерянность, в которой я пребывал довольно долгое время, в итоге затаилась глубоко в моем сознании, а потом наступила осень 2004 года. Мы со знакомыми писателями, редакторами и другими коллегами из литературных кругов сидели в ресторанчике, где подавали прекрасный одэнь[19], и внезапно разговор зашел о том, кто что делал в день, когда случились теракты 11 сентября. Некоторые узнали о терактах только спустя несколько дней, кто-то услышал эту новость в такси по дороге домой и по каким-то своим причинам решил вернуться на работу. А я сказал, что в тот день потерял свою невесту. Сначала это вызвало всеобщее удивление, но в следующий момент все разразились смехом. Конечно же, моя бывшая девушка в тот день и рядом не была с башнями Всемирного торгового центра или Пентагоном. Я просто хотел сказать, что из-за этого теракта некоторым образом всплыли проблемы, которых раньше я не замечал в наших отношениях, из-за чего в итоге мы и расстались. Однако, когда я посмотрел на этих людей, которые смеялись мне в лицо и хлопали по столу, мне оставалось только замолчать.
То, что я не смог рассказать в ресторане, это слова, которые я услышал от своей девушки, когда произошли теракты. Если передавать дословно, то в одной из многочисленных статей, посвященных тем событиям, было написано, что Нострадамус предсказал эту трагедию в своих катренах. Вот что он писал: «На сорока пяти градусах загорится небо,/ Пламя достигает великого нового города, / Немедленно поднимается огромное пламя, / Когда они хотят иметь подтверждения от нормандцев». Она процитировала эти строки и пояснила, что не может выйти за меня из-за предсказания Нострадамуса. Это все равно что она сказала бы, что мы должны расстаться, потому что поднимается уровень мирового океана. Все, что может чувствовать мужчина, когда ему в одностороннем порядке заявляют о разрыве по такой нелепой причине, как повышение уровня мирового океана, что приводит к затоплению острова Тувалу, — это смятение, унижение, гнев, злость и далее по списку.
Как я уже говорил, я долгое время пребывал в депрессии и смог принять наш с ней разрыв только после того, как одно за другим пережил все эти чувства, родившиеся во мне. Тем не менее я ничуть не смутился, когда в ответ на мою несостоявшуюся историю в ресторане я услышал громкий смех. Уверенность в себе придала мне смелости. Как-то днем, не прошло и недели с того вечера в ресторане, я встречался с главным редактором одного издательства. За обедом мы с ним выпили. По пути домой сказалась давешняя смелость, усиленная алкоголем, и я попросил таксиста отвезти меня к зданию, где она работала, хотя сам не понимал толком для чего. Пока мы проезжали по мосту Мапхотэгё, я смотрел на реку Ханган и напевал себе под нос песню американской рок-группы «Дорз» «People are strange»: «People are strange, when you’re a stranger». Правда, это была единственная строчка из песни, которую я помнил. Я не узнавал сам себя, душа казалась мне чужой. Или нет, скорее просто измученной.
Я подошел к стойке регистрации, чтобы взять временный пропуск и подняться в радиостудию. Потом вдруг стал собачиться с охранниками, которых вызвали девушки на регистрации (я был пьян и уже не помню, из-за чего мы начали ругаться), и тут около проходной появилась она в белом платье, поверх которого был накинут бордовый кардиган. Похоже, кто-то успел с ней связаться, после того как я несколько раз упомянул ее имя. Ей уже было за тридцать, но, вопреки ожиданиям, женское очарование переполняло ее. Весь мой хмель улетучился, стоило мне увидеть, как она проходит через турникет, похожий на турникет в метро. А потом я подумал, что надо спасать положение, раз уж мы снова встретились, да еще и таким нелепым образом.
— Я проходил мимо и подумал, что я еще не обедал сегодня, и может… — начал я, но прервался. Я собрался было сказать ей «ты», но, испугавшись слишком уж серьезного выражения лица, с которым она смотрела на меня, нелепо пробормотал: — Если вдруг вы, уважаемая мисс Ан, не обедали, то, может быть, вы составите мне компанию…