— В Америке все пьют слабый чай? — напрямую режет она. (Подразумевается: там все такие рохли?)
— Не все. Годы эмиграции, голода, не знал, как зарабатывать, выживать.
— Ну, тогда пейте, слабый, — соглашается она и берет шоколадную конфету. Однако при таком объеме я бы не ел шоколада. Хотя формы налитые. Я смотрю невольно на ее грудь. У нее крупная грудь.
Мы пьем чай, ведя светскую беседу. Она берет печенье. Пододвигает вазочку ко мне. Я не могу жевать, когда я с издателями. Но для приличия беру сушку. Она допивает чай, и руки ее что-то ищут на столе, потом останавливаются.
— Бросила курить. А вы курили когда-нибудь?
— Давно. Когда приехал в Америку — бросил.
— Как вам работается с Сабош?
— Очень хорошо. Это мой первый редактор: и она на редкость профессиональна.
— Ну, рассказывайте, какие у вас проблемы.
— Я бы хотел принять участие в оформлении обложки, у меня есть кое-какие идеи…
— Вы художник?
— Нет, я занимаюсь фотографией.
— Хорошо, я предупрежу художественного редактора.
— Потом я хотел бы попросить вас, чтобы в книге был портрет «Натальи», так как автор нигде конкретно не дает ее художественного портрета.
— Где именно? — профессионально спрашивает она.
— На фронтисписе, перед титульным листом.
— У вас есть предложения, как должен выглядеть портрет?
Я достаю две вырезки. А потом протягиваю ей заветный черно-белый портрет — на открытке.
Литвинова внимательно разглядывает снимок шестидесятых.
— Кто это?
— Катрин Денев.
— Красива!
— В ранней молодости, — я обхожу вокруг стола, — только вот здесь, в овале лица, надо будет придать чуть-чуть руссинки.
— Она и так годится, поверьте мне, если ваша героиня похожа на нее.
— В идеале я бы хотел, чтобы такая актриса играла ее в кино.
— А будет еще и кино?
— Веду переговоры с Панаевым.
— Вот тогда мы продадим много сотен тысяч книжек! Хорошо, вам нужно будет встретиться с художником, у него забавная фамилия — Запойный. Я, в принципе, не против. Только не забудьте, что грядут праздники. И они, если не ошибаюсь, пьют с художественным редактором вместе. Так что я дам команду сразу, а вы сегодня же с ними встретитесь.
— Благодарю вас, спасибо.
— Не за что.
— Вы простите, что я к вам со своими проблемами.
— Это наши общие проблемы, все-таки мы выпускаем вашу книгу, — с достоинством сказала она. Такое достоинство мне понравилось. В нем была нотка гордости.
— Я также хотел вас попросить, чтобы портрет автора был на всю заднюю обложку.
— У нас есть оформление серии, и я уверена, что ее создательница Сабош…
— Я посмотрел это оформление: портрет в одну треть страницы и несколько строк об авторе. В результате ни в смазанном портрете ничего не видно, ни об авторе ничего не понятно. Тогда или вообще не нужно портрета, или на всю страницу дать информацию об авторе.
— И какие у вас предложения по этому поводу? — с легкой улыбкой спросила она. — Я уверена, что у вас есть идеи!
— Делать, как это делается во всех американских издательствах…
— Мы не американское издательство.
— Почему не позаимствовать лучшее?!
— Согласна. Если только лучшее — лучшее.
— Сделать портрет на всю обложку, профессионально выполненный, черно-белый. А на последнюю страницу книги дать — «Коротко об авторе».
— Где вы возьмете черно-белый портрет?
Я достаю из пакета сделанный моим другом, профессиональным фотографом, черно-белый портрет. Размером чуть больше их стандартной обложки.
Она внимательно рассматривает его.
— Интересно сделан портрет. И сколько же такое удовольствие будет стоить издательству? — Она, слегка прищурясь, смотрит на меня.
— Это подарок от автора. Замечательному издательству.
— Чем оно замечательно?
— Тем, что выпускает мою первую книгу. Здесь.
— Скажите, Алексей, хороший портрет, но почему вам хочется его на всю обложку, а не, скажем, на половину? Ведь должна же быть еще причина, помимо того что так оформляют американские книги.
Я набрал воздуха в легкие, глубоко, до самой души, где хранятся самые интимные и личные переживания. Эмоции, о которых…
— У меня есть двое маленьких ангелов, которые не читают по-русски. И когда я умру, я хочу, чтобы они помнили и хотя бы видели, что их папа был писатель.
— Ну, о смерти еще рано говорить. Это уже существенный момент, но личный. Вы не женаты?
— Как вы угадали?
— Вы не похожи на мужа.
Меня поразила ее проницательность, я не знал, как еще буду поражен ею потом, позже.
— То есть вы хотите изменить оформление серии? Ни много ни мало! Хотя, думаю, ваша книга будет в ней последней…
— Ну, не совсем так. Скажем, сделать обложку более привлекательной и по-западному оформленной. И потом, почему она не может выйти отдельной книгой, а не в серии?
— Сейчас это очень модно, и книжки продаются легче. Читатели собирают серии.
— Понятно, — сказал я, хотя мне было ничего не понятно. В имперском, новом книгоиздании.
— Чтобы завершить нашу дискуссию о портрете: если Сабош согласится, я не буду возражать…
— И последнее. Я занимаюсь сочинительством почти пятнадцать лет, но здесь я абсолютно неизвестный автор, ни что написал, ни когда.
— Это можно сделать на последней странице, «Коротко об авторе», — как о своем открытии заявила она.
— Да? — удивился я.
— Не возражаю, я — «за».
Я протянул ей руку, она, не удивившись, пожала ее.
— Все вопросы решили со мной? — с почти незаметной улыбкой спросила она.
— Вы превзошли все мои ожидания!..
— Я рада, что доставила вам радость.
— И последний вопрос: вы не читали рукопись, прежде чем принять ее к публикации?
— Видите ли, Алексей, мы издаем только заграничных авторов и только их известные произведения. У меня нет нужды читать и утверждать всемирно признанные книги, этим у нас занимаются заведующие иностранными редакциями. Наши авторы в большинстве своем классики и уже скончались. Вы у нас первый русскоязычный автор и то — в зарубежной серии.
Я приосанился:
— Я должен гордиться?! Такая честь…
— Это уж как вам хочется. Но теперь, когда я пообщалась с вами, думаю, что прочту ваш роман. Однако, если вы не возражаете — уже в виде книги.
— Еще как не возражаю!
— Я рада.
— По этому поводу, нехудожественному, у меня два вопроса: о сроках и тиражах.
— Срок у нас — в течение года. Тираж — думаю, тысяч двадцать пять. Станет бестселлером — переиздадим. Уверена, что у вас есть идеи и по этому поводу тоже!
— Есть. Можно издать к лету? Отредактированная рукопись будет закончена в течение десяти дней.
— Я вам не обещаю, но попробую. Если будет бумага.
— Какая бумага?
— На которой печатают книги.
— А что, с этим тоже проблемы?
— Еще какие!
— О тираже…
— Вы не сдаетесь!
— Я думал, будет хотя бы сто тысяч, все-таки это самая читающая страна в мире. Я не согласен на такой маленький тираж.
— Сколько вы предлагаете? Только не сто тысяч! Не пугайте меня. Сейчас нет таких тиражей.
Я был поражен, что она слушала и обсуждала. А не посылала…
— Я, так и быть, пойду вам навстречу — семьдесят пять…
— Это нереально. Давайте договоримся так: ближе к сдаче в набор я решу окончательно с тиражом и попробую его чуть-чуть поднять. Но думаю, в издательстве никто не поверит, что я это делаю.
— А у вас решает редколлегия?
— Нет, у нас полное единовластие!
Я обезоруживающе развел руками.
— Следовательно, хозяин — барин.
— Да, но барин еще должен прибыль приносить.
— Чем больше тираж, тем больше прибыль.
— Если книгу покупают, а если нет?!
— Придется стреляться.
— Но я надеюсь, ее будут покупать. Да, кстати, я не знаю, как у вас, но у нас принято заключать с автором контракт.
— У нас тоже. Вы хотите сказать, что я стану миллионером?
— Этого я не хочу сказать. Мы пока государственное издательство, только в процессе преобразования в акционерное общество. Поэтому я бы хотела, чтобы вы зашли через два дня и подписали контракт с издательством. Только никакие ваши идеи, — она подняла, словно защищаясь, руки, — я не смогу принять, так как контракт стандартный и никаким вариациям не подлежит.
Я улыбнулся:
— Надеюсь, я вас не утомил своими просьбами.
— Пока нет. Но я уверена, что это еще не конец, а только начало.
Мы засмеялись и договорились о следующей встрече.
— Натали, — говорю я, — так что насчет портрета?
— На всю обложку? Ни за что! У серии есть свое оформление, и потом, как я объясню другим авторам, почему их портреты на треть обложки, а ваш — на целую.
— А зачем объяснять?
— Затем, что авторы — обидчивый народ.
— Я не обижусь.
— Ладно, давайте вернемся к тексту. Нам еще треть рукописи пройти нужно, а до великого запоя остается шесть дней.
Я смотрю на страницы рукописи — «бородинская битва» на каждой странице, и физически не представляю, как мы уложимся в шесть дней. Но она профессионал высокого класса. К тому же в этой стране было интересное правило: до последнего дня никто ничего не делал, и казалось, что нету силы, которая завершит, закончит начатое и не собранное. А в последний день, в последний час — по мановению волшебной палочки — все делалось и получалось.
— Ну, что сказала Сабош? — спрашивает Нина Александровна.
— Она согласна, если вы не против.
Издательница внимательно смотрит на меня.
— Серьезно?! Не думала, что вам удасться ее убедить. Значит, договорились? Раз она не возражает, я согласна…
— Спасибо.
Я никогда в жизни не лгал, но у меня просто не было времени объяснять, что на Западе портрет на задней обложке считался издательской нормой.
— Хотите прочитать контракт, прежде чем мы его подпишем? — спрашивает она, вздыхая своей роскошной грудью.
— Я посмотрел на число: Господи, сегодня Рождество! Это был мой первый, официальный, имперский контракт на книгу. Три вещи поразили в нем. Мне давали всего десять авторских экземпляров. И платили 3400 рублей за какой-то мифический «авторский лист». Этих самых листов в моем романе они насчитали двадцать. То есть за 68 000 рублей я продавал свой роман. (Иуда, по-моему, продал Христа подороже.) Значит, в переводе на американские деньги, я получал гонорар — в сто долларов. За целый тираж книги!