— Натали, вы мне очень симпатичны. — Я достаю большую коробку итальянских конфет и бутылку французского шампанского. — Виноват, но повинную голову меч не сечет! Это вам, я желаю Натали божественного Нового года, тем более теперь, когда у вас такой «подарочный» автор.
— Ладно уж, — улыбаясь, смущается она. — Садитесь, давайте работать. У меня вечером гости, еще надо будет готовить. Сейчас нет времени выяснять отношения, но это первый и последний раз, когда я вас прощаю.
— Спасибо, — говорю я и целую ее руку.
— Где вы-то на Новый год?
— Еще не решил, приду к вам, думаю.
Она смеется.
Через три часа мы делаем перерыв, вставая из-за стола.
— Любите компот? Я вчера приготовила.
— Обожаю. Я могу позвонить?
— Я как раз выйду, чтобы не мешать.
— Арина, здравствуйте. Поздравляю вас с наступающим…
— Алешечка, моя сумка нашлась! Я тебе полдня уже звоню!
— Не может быть, — сказал я, хотя предчувствовал, что именно так и будет.
— Звонила женщина и оставила сообщение. Ура! Я так рада!
Натали приносит мой компот.
— Мы можем вечером за ней съездить? Нам все равно еще в театр нужно… заезжать…
На улице морозно и холодно. Кругом какие-то гирлянды. Пусто, ранние сумерки, улицы чисты. К моему удивлению, снегочистилки работают. Мы два раза сбиваемся, прежде чем попадаем на нужную эстакаду, и едем в какую-то Тмутаракань, за последнюю остановку метро, к кольцевой дороге. Я даже не знал, что там люди живут. Думал, только звери рыскают. Пять человек показывают нам цять направлений, где нужно искать одну и ту же улицу. Некий хмырь посылает специально в противоположную сторону, стоя рядом с «нашим» домом. Подлец, я хочу надеяться, что это будет его последний Новый год! (Писатели — гуманный народ.) Спустя еще полчаса возвращаемся обратно. Около подъезда торможу и выключаю двигатель. Она категорически не хочет, чтобы я шел с ней. И рвется идти одна. Странно.
— А вдруг это ловушка?
— Не думаю. Но тогда я позову тебя.
Я даю ей пять минут и спрашиваю номер квартиры.
Снег сыплет мелкой мукой с неба. Неожиданно я вижу хмыря, что послал нас в другую сторону. Я хочу выйти, но потом думаю: почему таким злым и недобрым стал народ?
Она появляется счастливая, с сумкой.
— Я так рада, что она нашлась. Денег, конечно, и косметички нет, но все остальное на месте.
Я уже несусь к городу. До Нового года остается три часа.
— Сказала, что сумку нашел ее муж-таксист. Но денег в ней уже не было, и косметики тоже.
— Откуда она знала, что там была косметика?
— Какой ты умный, Алешенька! Взяла, наверно, себе. Бог с ней, хотя косметика дорогая. Алешечка, я так рада, что буду встречать Новый год с тобой!
— Во сколько в театр?
— К первому антракту. А ты мне дашь денег — заплатить за «Наполеоны»?
— Конечно, возьми.
К девяти машина подлетает к ее театру, я даю ей семь минут. Мы еще не одеты, не мыты, не … Она появляется через пять с тремя коробками.
— Буфетчица мне даже свой отдала!
— Не волнуйся, она внакладе не осталась.
— Я ей нравлюсь как актриса.
— Любовь народа — это приятно!
В десять мы влетаем в квартиру и начинаем раздеваться, мыться, снова одеваться. Марафетиться и, несмотря на мои «цыканья», целоваться.
Мы решаем идти к Симонову, он живет через два дома. Симонов с гордостью сообщил, что у него соберутся одни иностранцы и не хватает только американца.
— Так что ждем тебя, голубь!
Ариночка одевается в вечернее (черное, конечно) облегающее платье и раскрашивает свое лицо — о, боги! — я такой симпатичной ее не видел никогда.
На лакированных шпильках и в итальянских мокасинах мы пробегаем, не запахнувшись, два дома.
Темноглядящие подростки косятся на нас: уж слишком у Ариночки ножки оголены.
Я вручаю шампанское и торт Назару с Катей и представляю им мою спутницу.
— Очень приятно, — говорит Катя, — проходите.
— Вы не в гримерном цехе работаете? — спрашивает Назар.
— Нет. Я актриса, — отвечает Арина.
— Ну, я рад, что хоть в этот раз не ошибся, — произносит хозяин и подмигивает мне.
Буквально через пять минут куранты бьют полночь — звенит хрусталь, крики, поздравления.
— Какое приятное шампанское! — говорят хором дамы, и Назар смотрит на меня.
— Все наш американец.
По включенному телевизору, на экране которого я впервые увидел ее спину, показывают имперскую площадь, почему-то названную Красной, гранитнозычный голос говорит: «Наступил 19..»
Господи, до конца века, тысячелетия остается всего пустяк. А я ведь ничего не успел написать. Это все «детская разминка» — пока. Что же останется в следующем веке? Надо писать… Но когда?
Из иностранцев никто не смог приехать, и вокруг в основном родственники Назара, но очень приличные. А племянницу, сидящую слева от меня, я бы с удовольствием обменял на Арину, сидящую справа. Юная Диана, восемнадцати лет. Но какая-то женская утонченность в лице, и имя…
— Друзья, — говорит Назар, — у нас за столом, такой пустяк, сидит американский писатель, а по-простому — Алешка Сирин. Я хочу от вашего и нашего имени пожелать ему счастливого Нового года в чужой земле и чтобы все его книжки были изданы в наступившем году. Как мои!
Я благодарю, все пьют. Племянница внимательно смотрит на меня.
— Что-нибудь не так? — спрашиваю я.
— Я не знала, что вы писатель.
— Это он шутит. Я еще не дорос до такого высокого звания.
— А когда дорастете, дадите мне что-нибудь почитать?
— Даже сегодня, если вы скажете, как с вами связаться. К тому же у Назара есть все мои книги.
Она встает и идет во главу стола к Назару.
— Новая поклонница? — говорит внимательно наблюдающая за ней Ариночка.
— Не только актрисам их иметь.
— Ты же говоришь, тебе «не нравятся молодые»?
— Рина, мы обмолвились с ней парой фраз о книгах. При чем здесь «нравятся»?
— Но это приятно, когда такие молодые…
— Я уйду с ней, а вы останетесь. Хотите?!
— Нет, Алешенька, я пошутила, — и она сразу принимает позу «паиньки» со сладко-серьезным выражением на лице. Дрессированные звери под руководством… Кто бы знал, что это за звери и как они дрессированы.
Тосты продолжаются. Аввакума нет, друг почему-то торчит на Новый год с Юлей в Таиланде. Видимо, соскучился по бананам.
Уже в час ночи, едва не умерев со скуки от застолья, мы откланиваемся, сообщая, что нам нужно ехать на следующую вечеринку. К Аввакуму…
Я так и не успел взять номер телефона молодой племянницы.
Ночь, шум, снег. Подростков нигде нет, видимо, празднуют Новый год. Значит, обойдется без выяснения отношений.
Арина сидит на большой тахте с голыми плечами. Я беру камеру «Nikon»…
— Настал и ваш черед, год спустя!
— А я должна буду позировать голая?
— Подразумевается, что вы хотите позировать голая?!
Она делает вид, что смущенно улыбается. И ей это натурально удается.
— Так давайте, изображайте на лице все, чему вас учили в кино.
— Я Никогда не позировала для фотоаппарата, — сладко поет она. Я делаю первый снимок.
Она изображает разные позы, крутит головой, сползает с дивана, извивается, складывает сексуально губы. Я быстро отщелкиваю пленку.
В целом я доволен, но ее слегка тонковатая верхняя губа портит — в остальном пропорциональное лицо.
Я закрываю объектив колпачком. Она медленно спускает платье до пояса, оголяя полностью плечи. Мелькают снежки грудей. У нее небольшая, но изящная грудь.
— Я хочу с тобой танцевать.
Она встает на каблуках напротив меня, вровень со мной, и касается белой грудью белой рубашки. «Малина сосков на сливках груди». Декаданс какой-то. Я нажимаю клавишу, плавная музыка, меланхоличный голос Sade.
Она начинает вжиматься в мою грудь и тереться об нее. Мы танцуем еще два медленных танца, и она больше не выдерживает. Ее платье падает к ногам, она быстро сдергивает колготки и становится на четвереньки на диван, спиной ко мне. Я вхожу в нее, разрывая и сминая. Губки, губы, мышцы, мускулы…
Она приходит в себя от сексуального шока.
— Алешенька, мне так очень понравилось, я хочу еще. Только в кровати.
Я включаю новую музыку — заводного Джеймса Брауна, его коронку «Sex machine».
Она извивается под эту музыку, громко стонет. В глазах ее слезы. Потом целует меня стаккато и шепчет что-то интимное. Настолько интимное, что я не могу это повторить. Но все сводится, используя эзоповский язык, к тому, что ей очень нравится эта позиция — сзади. (В народе ее почему-то называют «раком». Видимо, потому, что рак пятится. Но бывают разные раки. Оригинальная мысль!)
Я открываю дверь балкона в спальне, она же служит кабинетом.
— Иди скорей сюда.
— Я голая…
— Какое непривычное состояние для тебя!..
Она подходит и сразу упирается мне сосками в спину.
— Смотри!
Мягкий, волшебный снег большими хлопьями падает, кружась, с неба. Закрытый сад, темнота безмолвной ночи, очи окон — все в белом. И крупные, многочисленные танцующие хлопья снега на фоне бархатной тьмы.
— Как божественно, как красиво!..
Я накидываю на нее кожаную «летную» куртку, и мы, голые, выходим на балкон. Дыхание легко вырывается в воздух. Снег окружает нас и обволакивает, мы обнимаемся на балконе, обнаженные, и прижимаемся, целуясь. Я опускаю руки вниз на ее бедра и подхватываю за ягодицы. Ее ноги тут же обхватывают мою спину, а руки — шею. Я резко вхожу, она не ожидала, и вскрик, граничащий с удивлением и восторгом, вылетает из ее горла. Я сжимаю ее снизу в объятия и методично насаживаю на моего стоящего спутника. Она помогает мне, ритмично взлетая и оседая, обвив мои бедра ногами. Еще несколько рывков, качков, взлетов, и мы одновременно растворяемся в снежном оргазме. Ее громкий, неожиданный крик ударяется о снег, темные окна и белые деревья.
Я заношу девушку обратно на руках и опускаю в постель. Тело приятно и снежно пахнет. Она не выпускает росток из себя. Делая легкие, втягивающие телодвижения. Невероятно, но он возбуждается, и мы растворяемся д