руг в друге опять.
К шести утра, выбившись из сил, она засыпает. Даже для нее это была сверхдоза. Как чувствует себя делавший инъекции?!
Я сажусь за рукопись и работаю еще часа три. У меня скопилась масса энергии, ее нужно куда-то растратить.
Прошла новогодняя ночь. Я мог представить, что буду в эту ночь с кем угодно, но только не с профессиональной актрисой.
Мы просыпаемся в два часа дня и медленно пьем первый январский чай. Моя рубашка почти не прикрывает ее выступающие обнаженные бедра.
— Алешенька, а можно, чтобы наши колени касались друг друга?
Моя актрисочка!
— Можно.
— А то мне холодно…
— Дать халат?
— Дать, только не халат. Но тоже на эту букву…
Я смеюсь:
— Не знал, что у вас, помимо сексуальных, еще и синтаксические наклонности.
— Я сама не знала. Ты во мне вызываешь неведомое.
Распахнувшаяся рубашка обнажает ее голое сердце. В четыре у меня встреча с редактором. Но она успевает сесть мне на колени… и — на головку.
— Ты все равно летаешь, а не ездишь, — шепчет она, уже двигаясь на нем, двигая вращательно бедрами.
— Алексей, вам еще осталось поработать над двадцатью-тридцатью трудными местами, — говорит Сабош.
— Всю ночь работал.
— Над чем только! Я вижу по невыспавшимся глазам.
— Может, вам пора начать писать? Наблюдательны, как писатель.
— Упаси, Господи! — улыбается она. — Но спасибо за комплимент. А потом предстоит самое трудное — свести все составные части в одно в издательстве. Все будет готово к шестому, а седьмого — Рождество.
— А пятого у меня день рождения…
— Вот видите, так что Бог нам в помощь, если мы все закончим. Иначе все разлетится.
— То есть не выйдет книга? — я вздрагиваю.
— Выйдет-то она выйдет, только когда?!
И мы еще час обсуждаем — слова. Есть такая игра — крестословица. Наша сложнее.
Вечером я звоню маме, поздравляю ее и обещаю завтра заехать. С миру по нитке — голому кафтан: мы сооружаем ужин, я открываю бутылку красного вина «Хванчкара», чудом купленную в киоске. И мы пьем с Ариной за Новый год, за нас, за счастье и за исполнение хотя бы половины ее желаний. Она говорит, что основное ее желание — я. Но я еще должен исполниться. Или исполнить… я не совсем понимаю.
После бурной ночи я набираю номер телефона и прошу:
— Будьте добры, господина Алоизия Сигарова.
— Его сейчас нет, кто его спрашивает?
— Меня зовут Сирин, я приехал из Нью-Йорка и хочу…
— Оставьте ваш телефон. Как только он появится, он вам перезвонит.
Ариночка широко открытыми, округленными глазами смотрит на меня.
— У него сейчас лучший театр в столице, в котором играют самые талантливые актеры.
— Я был в этом театре два года назад. И был поражен, как они играли, тем более пьесу моего самого нелюбимого американского драматурга.
— А вы давно знакомы? — вежливо спрашивает она.
— Нет, мы незнакомы.
Арина заставляет меня звонить еще два раза, но Сигарова в театре нет. «Видимо, не будет», — с грустью говорит его секретарша.
— Я так хочу, чтобы вы познакомились! — журчит Ариночка, и глаза ее горят. — Он мой любимый актер!
— Я могу дать телефон…
— Я не сплю с актерами! — гордо говорит она.
— Вы вообще ни с кем не спите, мне это только кажется! Они что, прокаженные?
— У них слишком психика неуравновешенная.
— А это влияет как-то на половое исполнение…
— Они слишком много отдают сцене, — почти не улыбается она.
— Хотите пойти к нему в театр?
Она виснет у меня на шее.
— Да, очень. Но к ним билеты не достать.
Опять я собираюсь в театр, и опять с актрисой… Знак это или примета? Значит это что-то или нет?
Вечером я отвожу удовлетворенную (во всех смыслах) Арину домой и заезжаю к маме.
Час я выслушиваю нотации, недовольство, оскорбления и претензии. Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не послать все, и, не попрощавшись, ухожу.
В полночь звонит Риночка и сообщает, что она лежит в ванне и думает обо мне.
— А ручки твои где? — спрашиваю с улыбкой я.
— Еще пока на пупке.
Я смеюсь и рассказываю ей анекдот по этому поводу: про Вовочку и воспитательницу в одной постели.
Утром раздается громкий звонок, и мне сообщают, что Панаев сегодня выкроит время после съемок для нашего интервью. Он ожидает меня в шесть вечера в здании у Патриарших прудов. Эти пруды будут возникать в моей жизни, видимо, все время. Следом раздается звонок:
— Сейчас с вами будет говорить Алоизий Сигаров.
Я замираю. Щелчок, тишина.
— Я вас слушаю, — раздается знакомый всей Империи голос.
— Здравствуйте, спасибо, что перезвонили.
— Не за что. Чем могу быть полезен?
— Меня зовут Алексей Сирин, я из Нью-Йорка, хотел бы с вами встретиться и обсудить возможность постановки по одному из моих романов.
— Сколько вы их написали?
— Несколько.
— Но все сразу я не обещаю!
Я улыбаюсь интонациям и переливам его голоса — великолепное произношение.
— Я вообще-то ни на что не надеюсь. Это как прыжок в бассейн без воды.
— Ну, мы нальем воду, нальем. Когда вы уезжаете?
— Через пять дней.
— Давайте накануне вашего отъезда. Раньше не смогу. Моя секретарша с вами договорится о времени. До встречи! Гуд бай.
Его секретарша тут же берет трубку. Совсем как в Америке: четко, ясно, отработанно.
Вечером Панаев врывается со своим шофером, ассистентом и Толем. Его ждут несколько человек, непрерывно звонят три телефона. Я ожидаю в приемной уже полчаса. Неожиданно он оборачивается ко мне:
— Извини, Алексей, съемки! Сейчас начнем.
Он дает распоряжение директору и, не обращая ни на кого внимания, проходит в свой кабинет. Все смотрят с уважением, перешептываясь и спрашивая, кто я такой.
Еще через десять минут приглашают к нему в кабинет, говоря, что Ардалион Нектарьевич ждет.
Он поднимается мне навстречу — широкоплечий, высокий, с густыми скульптурными усами:
— Ну, здравствуй, с Новым годом! Садись, располагайся.
Я тронут его вниманием и теплотой. Забываю, что он актер.
— Прочитал уже два твоих романа. И оба понравились!
Я с удивлением смотрю на него:
— Не ожидал.
— Я быстро читаю. Несмотря на то что поклонник классики и современную литературу не воспринимаю, я получил удовольствие.
Он проводит ногтем большого пальца, расправляя усы.
— Роман о психушке очень трагичный, в нем много драмы, еще какие-нибудь пять лет назад я бы взял и снял его, не задумываясь. Но сегодня, как мне кажется, для меня, это пройденный этап. Но это ни в коей мере не относится к качеству романа и вечности его темы. Я предложу его моему брату, он тоже режиссер, и мне кажется, что это может его заинтересовать.
— Большое спасибо. Он интересный режиссер.
— Антон мой учитель, его «Анна» просто шедевр. И не потому, что он мой брат. Касательно рукописи «После Натальи» — эдакий набоковский роман, на мой взгляд. Тема любви — вечная тема, и меня она волнует, как и всякого другого художника. Там очень хороши диалоги. И сцены любви необычно написаны. О постановке этого романа мы можем поговорить в твой следующий приезд. Это все.
Я чуть не подпрыгнул до потолка: я не верил, что это Панаев и что он говорит такие слова о моих романах.
— Сколько вопросов в интервью?
— Тридцать пять.
— Сегодня все не успеем. Я должен буду ехать еще в правительство, жду звонка. Давай включай, начнем.
Я заряжаю маленький диктофон кассетой. Он ставит диск с музыкой Моцарта, тихо-тихо. И тут я вижу невероятное: режиссер одним движением мускулов лица выбрасывает из головы съемки, сценарий, актрис, актеров, правительство, книги, бег, гонки и, совершенно расслабляясь и как бы переносясь из своих десяти миров в мой мир, единственный, только и существующий теперь для него, говорит:
— Первый вопрос?
Я задаю первый вопрос, и мы начинаем интервью. Такого интервью у меня не было ни с кем. А были и более великие люди. Недаром я сгораю от желания снять с ним фильм.
Ардалион прерывается, дает в селектор команду, и нам приносят какие-то ароматные благоухающие чаи.
— Специальная заварка, моя смесь, пробуй.
Чай открывает мне второе дыхание. Я вовлечен в магнитное поле Ардалиона Панаева и не могу ничего с собой поделать, увлекаясь им все больше и больше. Когда я был мальчиком, я не мог и мечтать, что увижу его воочию и — что вообще невероятно — он будет со мной разговаривать.
На двенадцатом вопросе раздается стук в дверь и тут же голос:
— Белый дом, Ардальон Нектарьевич.
Он, многозначительно глядя на меня, берет трубку. Ни один мускул не меняется в лице. Он продолжает смотреть. Слушает и чеканит:
— Да, Викентий. Я буду через двадцать минут.
И мне:
— Все, закончим завтра, не сердись.
Ему уже несут кожаное пальто, отделанное мехом, радиотелефон для прямой связи, папку с бумагами, и три «пристяжных» исчезают вместе с моей мечтой. Я не успеваю попрощаться. Остаюсь один: великолепно отделанный кабинет, снимки звезд мирового кино. С ним. Мой любимый актер Роберт де Ниро.
— Сегодня в двенадцать ночи я сообщу вам время на завтра, — говорит панаевский директор.
Я благодарю и откланиваюсь. Мы продолжаем на следующий день.
— У меня вообще, Алексей, интересная родословная, вон она на стене висит. Я из дворянского рода и одной родовой ветвью восхожу к Пушкину, а другой — к Лермонтову. То есть наследник обоих. Бабки и дедки служили при дворе у царя-батюшки.
Я встаю и с почтением разглядываю генеалогическую таблицу на стене, расписанную готическим шрифтом.
Рядом фото знаменитых итальянских и американских режиссеров в обнимку с тем, у кого такая невероятная родословная.
Он выжидает нужную паузу и говорит:
— Ладно, мы отвлеклись, давай продолжать. Работать!
— Ваш фильм «Раба» был возвратом к итальянскому неореализму…
Мы говорим о его лучшем фильме, принесшем ему мировую славу. Он недоволен прессой, критикой и тем, что Империя не приняла этот фильм, а также тоннами зависти и злословия, выплеснутыми на него коллегами.