— Что ты принюхиваешься?
Я колеблюсь, я не могу в это поверить:
— У тебя, видимо, какой-то сильный воспалительный процесс.
— Ты уверен? Может, потому, что я не сходила в душ перед этим.
— Думаю, не поэтому.
Она уходит мыться, я отгоняю нехорошие мысли как можно дальше. Только не это, только не опять!
На следующий день запах становится еще сильней и резче, как будто она прогнила.
Я выхожу из душа потерянный. Мне страшно. Если это то, что мне кажется, ее нужно придушить.
— Я договорюсь завтра с гинекологом, чтобы он взял у тебя все мазки и проверил.
— Хорошо, Алешечка, как ты хочешь.
— Может, это молочница, — успокаиваю я сам себя.
— Ванна была нечистая и вода какая-то непрозрачная… — рассуждает она.
Мы едем к доктору Паскалю, я не решаюсь везти ее к Бьюнгу.
Паскаль встречает меня с радужной улыбкой. Несмотря на колоссальную очередь, ее сразу проводят в смотровой кабинет.
Через пятнадцать минут, которые я сидел и убеждал себя, что это может быть лишь воспаление придатков от холодной воды, и ничего другого быть не может, д-р Паскаль выходит и приглашает меня в свой кабинет.
— Алексей, ты мой друг, поэтому я буду говорить с тобой напрямую. Ты спал с этой девушкой?
— Да.
— Когда?
— Прошлой ночью и сегодня…
— У меня для тебя очень скверная новость. У нее трихомоноз.
— Этого не может быть!.. — вскрикнул я. Скорее по инерции. Я сел, где стоял.
— Можешь посмотреть сам под микроскопом. Причем свежак. Она недавно заразилась.
Я понимал все, не желая понимать.
— Доктор, а может быть это от грязной воды, плохих гостиничных условий, нечистой ванны…
— Мужьям мы это говорим, но ты не муж, поэтому я не буду говорить тебе глупости. Девяносто девять целых и девяносто девять сотых процента, что трихомоноз передается только половым путем, через половой акт.
— А одна сотая процента?
— Ученые оставили на всякий случай, но этот случай еще ищут.
При всем трагизме ситуации я невольно улыбнулся.
— Скажи, почему ты привел ее на осмотр?
— У нее появился сильный селедочный запах из влагалища.
Какое ужасное слово. И что нам, идиотам, в нем нравится.
— Правильно, это один из первых симптомов: рыбный запах с душком.
Я медленно начинаю осознавать, что произошло. И что это навсегда, навечно, и никуда не денется. До конца моего сознания. Не исчезнет, как дурной сон. Принцип парности в природе. Две актрисы. Два заболевания.
— Я сейчас приглашу ее сюда. Только…
— Не волнуйтесь, доктор. После драки поздно…
Она входит абсолютно спокойная, я внимательно смотрю на нее.
— Алешенька, что он говорит?
— Он говорит, что у тебя венерическое заболевание трихомоноз.
— А что это такое?
— Арина… не сейчас.
— А это может быть от холодной воды, грязной ванны?
— Это может быть от грязного партнера и нечистого хуя… — я еле сдерживаюсь. — Какое увеселительное лечение вы нам пропишете, доктор? — спрашиваю я по-английски.
— Ты сам знаешь, предложи.
Я грустно улыбаюсь:
— Флагил, десять дней, двести пятьдесят миллиграммов, три раза в день.
— Причем оба одновременно. И полное воздержание от половых актов.
— А я хотел сразу же, как только приедем!
Он улыбается и протягивает мне руку. Я протягиваю ему чек. За все удовольствия надо платить. Но почему?!
Мы едем в пустынном автобусе вдоль Центрального парка, по Пятой авеню. Некогда мои любимые места. На душе… У меня нет медицинской страховки, лекарства стоят безумных денег. За все надо платить… Я уверен, что причина — грязная вода. За все… Она не могла мне изменить. Наверно, я тупой идиот. А не просто идиот!
Как будто читая мои мысли, она говорит:
— Алешечка, я тебе клянусь всем святым, я ни с кем не была. Мне никто не нужен. Я не представляю, откуда это могло взяться.
«Зачем она это сделала, — думаю я, — чтобы получить роль? Значит, со своими «Ваньками» она ложилась без презервативов и не требовала от них..» Ведь в августе была идиллия.
Какая странная любовь… Опять я должен пить эти долбаные антибиотики.
Она стоит в спальне, прижавшись к массивной книжной полке. Стоит прямо, с неповинной головой.
— С кем ты была, Арина? Тебе все равно придется признаться.
— Ни с кем, я тебе клянусь, любовь моя.
— С кем ты была? Скажи правду, и я тебя прощу. Только скажи правду. Ненавижу, когда лгут!
— Ни с кем, клянусь чем хочешь.
Я быстро достаю браунинг с полки, который лежит замаскированный под лыжной шапочкой. Она смотрит широко раскрытыми глазами: я приставляю дуло ей к виску.
— Поклянись мне…
— Чем, Алешенька, чем?
— Здоровьем своей матери.
— Я клянусь тебе здоровьем своей матери, своей сестры, своей племянницей, которую очень люблю, что я ни с кем не была. Я клянусь!
— Поклянись своими будущими детьми! — Я внимательно и пристально смотрю ей в глаза.
— Я клянусь своими будущими детьми, — ровно и четко произносит она, — что ни с кем, ни с кем не была.
Я опускаю нехотя пистолет. И отхожу в раздумьях.
— Алеша, ты бы правда меня застрелил?
— В нем нет «магазина».
Она делает шаг ко мне и обнимает за шею:
— Мой милый, верь мне. Я люблю тебя.
Три раза в день; с каждым приемом еды, мы принимаем таблетки флагила. (Вместе …, вместе лечимся.)
Прошло десять дней… Прошли три недели. Она вела себя, как будто ничего не произошло. Зная липучесть трихомоноза, после первого курса лечения я решил отвезти ее к д-ру Бьюнгу. До отлета оставалось два дня.
Она сразу ему понравилась. Потом он осмотрел ее и остался со мной во врачебном кабинете, на книжной полке в котором стояли и мои книги. Один на один.
— Венерических заболеваний у нее никаких нет.
Я с облегчением вздохнул.
— Хотя про гонорею я буду знать, только когда получу анализ мочи. Но у нее бактериальный вагиноз.
— Что это такое? — Даже я, интересующийся сексологией и гинекологией, ничего об этом не знал.
— Это бактериальное воспаление влагалища, которое бывает от частой смены… сексуальных партнеров.
Как будто кувалдой меня ударили по голове и оглушили. Он продолжал:
— Мужчинам оно не передается, бактерия присутствует только во влагалище у женщины.
Сколько интересного там присутствует.
— Чем это лечится?
— Я дам ей вагинальный крем, и через семь дней она будет как новенькая.
Я благодарю его, прощаюсь, выхожу из кабинета и везу ее в аптеку.
— Алеша, у меня что-то опять не так?
— Пустяки, надо повдавливать крем внутрь.
— И все, ничего серьезного?
— Абсолютно.
Крем для влагалища стоит пятьдесят пять долларов. Поэтому у нас фармацевтические компании такие богатые.
Я безумно рад, что активно помогаю фармацевтическим компаниям Америки. Своей посильной лептой.
Я привожу ее в аэропорт Кеннеди и, не выходя из машины, прощаюсь. Она внимательно рассматривает от пяток до подбородка какую-то стройную русскую блядь в модном тонком кожаном костюме. И говорит, что всегда хотела такой.
Вечером я сижу за обеденным столом, который служит мне одновременно и письменным.
«Октябрь был ужасный месяц, он хотел застрелиться. Чтобы больше не думать». Хороший зачин.
Я записываю в дневнике, как всегда после самых важных событий: «Октябрь — дикая, страшная, убийственная депрессия».
«28 октября — подал на банкротство».
«Ноябрь — сучка звонит, доводит, посылаю, швыряю трубку. Она звонит опять, каждый звонок — сцены. Ни грамма раскаяния. Откуда у актрисы чувство раскаяния?»
«Ноябрь — адвокаты сообщают мне, что я «вышел из игры» с долгом в один миллион двести пятьдесят тысяч — банкам». «Где деньги, Зин?!»
«Пиявка» подала в суд очередной иск, предстоит новое разбирательство. Как хорошо на свете жить!..»
Я перестаю спать по ночам и сплю только с шести утра до двенадцати. Я сутками не выхожу из дома. В меня вкрадываются разные страхи. Я все время думаю. У меня раскалывается голова от этого. Мысль, что нужно надеть на себя костюм, галстук, рубашку, кажется мне невыносимой. Не-пре-о-до-ли-мой. Я боюсь выходить на «белый свет». Я боюсь говорить с людьми, не хочу их видеть. Я ненавижу свою работу, я в западне, в клетке, везде тупик. Я не знаю, куда бежать (а куда-то надо), и не нахожу ничего лучше, как бежать в Москву.
Мама рада и говорит, что попросит кого-нибудь меня встретить.
Никого нет, и меня встречает в аэропорту… Арина. Как само собой разумеющееся. Мы холодно целуемся. Я прилетел на финской линии, самой худшей после «KLM»: они теряют мой багаж в Хельсинки, и целый час я не могу найти даже представителя этой снежной авиакомпании.
Актриса спокойно, терпеливо ждет, в черном приталенном пальто, с маленькой норкой, вшитой в воротник. Норка не успела извернуться, как она. Ее поймали.
Я недоволен встречей, снегом, слякотью, серостью толпы — всем. Зачем я здесь, зачем я сюда прилетел? Мне хочется тут же улететь обратно. Едва подъехав к гаражу за машиной поэта, она устраивает сцену, кричит, разворачивается и бросает меня одного: без денег, без бензина, без ничего. Я даже не знаю, где обменять доллары. На мне джинсы и джинсовая куртка, в руках небольшая дизайнерская сумка (которую я привез в подарок), нет даже запасной рубашки. Я проклинаю ебаную финскую авиакомпанию, которая и не знает, когда найдут мой багаж.
От бессилия сажусь на диван, включаю бездумно телевизор и неожиданно вспоминаю, что именно по этому телевизору увидел ее в первый раз…
(Осмысленный, рассчитанный поворот головы у станции метро «Маяковская». Тогда он еще не понимал, что попался. Что его зацепили.)
Я звоню Аввакуму. Они только что вернулись из длительного вояжа и собираются в еще более длительный вояж. Я прошу его одолжить мне рубашку и шампунь.
— Приезжай, дружок, о чем речь! Совсем разбогател?!
Я приезжаю в их отремонтированную, большую, со вкусом обставленную квартиру: уют, достаток, покой, тишина. У меня никогда не будет такого.