Меня бьет озноб, дает знать смена часовых поясов. Я целуюсь со своим близким другом Аввакумом и его женой Юлией. Я чувствую себя совершенно одиноким, разбитым, покинутым и оставленным. И от их уюта это чувство еще острей. Почему ему в колоде жизни досталась Юля, а мне — эта скандальная…
— Нечего летать финской авиакомпанией, надо летать «Аэрофлотом», — смеется Аввакум.
— Тогда просто придет разрезанный багаж, — вставляет Юля.
Она заводит меня в голубую ванную, дает большое махровое полотенце, французское мыло и американский шампунь. В этом доме есть все. То, чего у меня нет. Аввакум с барского плеча дарит мне европейскую рубашку в сине-голубую полоску. Мне нравится цвет.
— Что будем пить, дружок? Кроме крови!
— Я прошу прощения, все ваши подарки — в штопаной Финляндии.
Они смеются.
— Юля, ты помнишь?.. — спрашивает заговорщицки Аввакум.
— Да, — улыбается она, — без лука, чеснока, свинины и лимона.
Они мне «дают пять», получается «десять», и смеются.
Едва я выхожу из ванной, как звонит мама, которая ищет меня, и первое, что она спрашивает:
— А где Арина? Вы же должны были приехать на обед ко мне.
Я обещаю маме заехать завтра, когда приду в себя.
Стол уже накрыт всевозможными закусками, открывается водка и мускатное шампанское.
— Дочери, как всегда, нет?
— Анна гуляет, у нее каникулы, — улыбается Юля.
— Дружок, ты, конечно, будешь водку?
— Но запивает он оригинально — шампанским, — смеется Юля. Она отчего-то в хорошем настроении.
После двух тостов я иду в спальню и снимаю трубку. Тюфяк! Ее нет дома, включается автоответчик.
Супруги рассказывают мне, что на Новый год улетают на Канарские острова. Я огорчаюсь, что мы и этот Новый год не будем вместе. В десять вечера я набираю ее номер опять. Я хочу понять, что происходит.
Холодный голос:
— Зачем ты мне звонишь? Опять испортить настроение? Я не желаю больше слушать твои упреки, обвинения, оскорбления. Я самая ужасная, ты мне это уже миллион раз говорил. Или ты мне веришь, или пошел к черту! А также передай своей мамочке, чтоб она мне больше не звонила. Надоело, что она меня все время пользует, не хочу слышать ее голоса. Я ненавижу вас всех! Вы самые лучшие, а я — самая плохая! Идите все к черту! Оставьте меня в покое! — У нее начинается истерика, она кричит так, что больно моему уху, плачет, потом швыряет трубку. Такое в первый раз…
К столу я возвращаюсь грустный.
— Как Ариночка? — спрашивает Аввакум.
— В прошлом, — вздохнув, говорю я.
— Ничего, ты у нас не залежишься! Вон сколько театров в Москве, — а в них сколько актрис! — смеется Аввакум.
В двенадцать ночи я благодарю их и прощаюсь. Водка в меня не пошла, в машине я курю, взяв сигарету из пачки, забытой в прошлый приезд.
Ночью сплю беспокойно. Мне снится, что кто-то ей раздвигает ноги, один входит в нее снизу, другой сверху, а третий ждет своей очереди. У рта.
Вещие сны…
С утра повалил крупный снег. К вечеру он стал таять и превратился в слякоть. На улице было так же, как на душе, — мерзко. Я смотрел в сад, на голые деревья и вспоминал ту ночь, когда мы были вдвоем на балконе. Ее голое тело, грудь, летная куртка, соски. Сколько томительных предчувствий, сколько надежд на новый год.
Целый день я прождал звонка. Я поклялся себе больше никогда ей не звонить. К вечеру решил назначить встречи в издательствах и театрах на завтра.
Рано утром раздался резкий телефонный звонок. — Я свободна, ты хочешь, чтобы я приехала?
Через полчаса она вошла в квартиру. Сняла пальто, натянуто улыбнулась:
— Я сорвалась, прости.
— И все?!
— Я знаю, что ты меня никогда не простишь. Ты мне никогда не поверишь. После этого… Я не знаю, что мне делать.
— Закатывать неврастенические истерики, как вчера, безусловно, поможет.
— Алешенька, я не знаю, я на перепутье. Я не могу ждать тебя и видеться раз в три месяца. Если бы ты жил рядом, я бы ждала тебя сколько угодно. А так… Все беспросветно.
— Велика сила любви!
— Я люблю тебя, но тебе не нужны мои чувства. Я хочу ребенка от тебя, но ты не хочешь. У меня на полмиллиона счетов за разговоры с тобой, ты обещал… Но…
— Я ничего тебе не обещал, что ты придумываешь.
— Надоело, врешь ты все: ты мне сказал, что все оплатишь.
Она использовала тот же трюк.
— Безумная, ты все сочиняешь…
— Какой же ты жадный, ты абсолютно не любишь меня, не ценишь. Ты даже не хочешь заплатить за выражение моей любви к тебе. Все подруги говорят, что я идиотка, что звоню тебе. Я хожу и продаю в комиссионных свои новые вещи, чтобы звонить…
Да, купленные мной, думаю я. Хотя понимаю, что это неправда и она просто фарцует, чтобы иметь лишние деньги — для развлечений.
Она устраивает вдруг мне дикий скандал из-за телефонных счетов, я вышвыриваю ее на лестничную клетку и захлопываю дверь.
Все, все, это последний раз. Не хочу, не желаю, ненавижу. Себя!!!
За то, что расслабился, привязался, запутался. Это раковая опухоль на члене, которую нужно вырезать страшным скальпелем.
Меня бесят ее слова, эти лживые разговоры и провокации. Эта вечная игра, вечное вранье. Но самое страшное, во что я не могу, не хочу поверить, — даже ее голос возбуждает меня.
Литвинова в новой юбке и красивой кофте. Сама приглашает меня в свой кабинет. Забавно: в Америке я никогда не видел двойных дверей. В Москве у всех двойные двери. Какой смысл?
Почему я все время во всем ищу смысл? Я не о дверях. Жизнь бессмысленна!.. Для чего мы рождаемся? чтобы умереть. Какой тут смысл? Еще ни один философ, ни один мудрец за все тысячелетия так и не ответил на вопрос: для чего нам дана жизнь?
— С приездом!
— С наступающим Новым годом.
Я вручаю ей разные подарки. Она вручает мне рецензии на «После Натальи».
— Кто-то сводит с вами счеты: рецензия в «Зависимой газете», в которой не говорится ни слова о романе и выливаются ушаты грязи на вас.
— Как фамилия?
— Сморчков-Моськин.
— Забавная фамилия. Есть в Париже такой писатель Мандаринов. Сейчас он околачивается у вас.
— Знаю, приходил, хотел, чтобы мы опубликовали его порнографию, я категорически отказалась.
— Я выбросил его рассказ из антологии «Русская зарубежная литература», которую составил. Он человек злопамятный, через своего прихлебателя, такого неопрятного лысого педерастика, стал сводить со мной счеты. Бог с ним!
— Я так и поняла, что это личное. Хотя «Зависимая газета», в лице ее главного редактора, в типично советском стиле отказала нам в публикации ответа, придумав, что они «дважды об одной и той же книге не пишут». Хотя о книге там и речи не было.
Она расправила плечи.
— Но я довольна: плохие рецензии, как это ни парадоксально, продают больше книг, чем хорошие.
— Да?! — я удивлен.
— К слову о продажах: роман продается очень хорошо, в первые же месяцы. Если так и дальше пойдем, то будем печатать второй тираж 50 000.
— Ура! Я говорил, что нужно печатать сразу сто.
— Тут есть свои финансовые причины, почему это невыгодно. — Она вздохнула полной грудью, не дававшей мне покоя. — Но вам предстоит поработать с нами в этот раз: мы запланировали четыре интервью на радио, одно на телевидении, два журнала и один еженедельник. Кстати, мы дали красивый анонс романа в «Литгазете». Не видели?
Она протягивает мне копию, и я смотрю.
— Не говоря уже о том, что вам придется подписывать автографы в четырех крупных книжных магазинах.
— С удовольствием. Ради вас я на все готов.
— Да, завтра у нас в издательстве празднование Рождества и Нового года. Если вы сможете, буду рада видеть вас на торжестве. В четыре часа дня.
— Благодарю. Я постараюсь приехать.
— Если хотите, на три я вам назначу интервью с газетчиками?
Я сверяюсь со своей записной книжкой и соглашаюсь.
Она спрашивает, хочу ли я спуститься в их книжный киоск и подписать книги для их будущих покупателей.
Я хочу. Спускаюсь вниз и подписываю сто экземпляров. Две дамы стоят по бокам и с готовностью раскрывают книги на нужной странице.
Потом Литвинова приглашает меня в кафе на цокольном этаже издательства, где у них готовят домашние обеды. Я соскучился по всему домашнему…
В четыре часа дня разодетая и торжественная издательница провела меня в зал, где за накрытыми столами сидело уже человек сто с лишним. Легкий шум срезает серпом, когда встает директор издательства.
— Дорогие друзья! Сегодня у нас сразу три праздника: Рождество, которое грядет, Новый год, который на носу, а также издательство «Факел» из бывшего государственного стало акционерным обществом. И вы все, кто купил хотя бы одну акцию, стали акционерами. Приветствую вас, господа акционеры!
Раздаются аплодисменты. Нина Александровна переходит на более интимный тон.
— Я хочу от всей души вас поздравить с наступающим Новым годом! Пусть он принесет нам счастья, здоровья, радости и — прибыли издательству. Первый год самый трудный, больше нет государственных субсидий. Мы пустились в самостоятельное плавание, выше паруса!
Крики, аплодисменты, звон бокалов. Через минуту она встает опять. Я сижу рядом, на почетном месте, за столом буквой «П».
— А сейчас я предоставляю слово нашему гостю из Америки, писателю Алексею Сирину.
Растерявшись, я встаю, не ожидал, что она это сделает. Беру микрофон, и вдруг все поднимаются и, стоя, аплодируют мне. Более ста человек стоят и аплодируют. У меня влажнеют глаза.
Ради одного этого момента стоило угробить пятнадцать лет жизни. Не отдыхать в уик-энды и праздники, а стучать двумя пальцами по допотопной печатной машинке. И годы чистить, шлифовать, полировать написанное, не будучи никогда, ни разу удовлетворенным! Можете себе представить: пятнадцать лет прожить вместе с любимым (или любимой) и ни разу не получить удовлетворение!
У меня появляются слезы на глазах. Рукоплескания продолжаются еще несколько минут…