«Прости, давно не писала… И, может быть, не буду… Потому что, когда пишу, все вспоминается, обрывается, ломается, возбуждается, и хочется или прилететь к тебе на крыльях любви, или умереть.
Ты сказал: «Спокойнее, когда ты не звонишь…»
Будь спокоен, мой Фитцджеральд. (Ты так красиво произносил это имя в интервью по телевидению!) Тебе нельзя жить чувствами. Ты сам себе запретил. А я? Я перестану все грохать на телефонные разговоры, куплю себе платья, костюмы, похорошею и пойду на волю, на простор. Где будет ветрено, сыро и серо вначале. А потом… Потом!
Мой милый, до лета еще столько ждать… Мне так понравилось, что тебе теперь ближе Фитцджеральд, а не какой-то непонятный Платонов, который труден в языке, а потому я его не воспринимаю.
Да! Мне наконец-то подарили мои любимые духи фирмы «Пако Рабане».
А я уж и не мечтала. Ура! Ура! Ура!
От твоих персиков все в восторге, особенно я. Великолепные.
Спасибо, что передал. Ела бы всю жизнь.
Да! И твои деньги помогли мне полностью, уже до конца, заплатить за телефонные разговоры.
Ну, целую. Успеха тебе. И радости.
Алеша, радуйся! Ты красив, безумно строен, талантлив, умен. Все суета. Чаще уступай себе, своим слабостям. Дыши полной грудью.
Еще люблю, еще помню руки твои и губы, и твои властные объятия, от которых обмираю, то есть обмирала.
Мой любимый, пока…»
«…Я так счастлива, когда ты желаешь меня. Я — твоя попочка. Я буду хранить себя для тебя. И только. Мой единственный, родной, дорогой, милый».
«Я приеду, стану такой, чтоб, ты гордился мной. Но не сразу. Ты подождешь? Я буду послушной, только не бросай меня. Никогда. Пожалуйста. А я — взлетаю к небесам!»
«Ты мой Бог, мой вдохновитель, мой тиран. Хочу к тебе. Люблю тебя.
Целую тебя. Тысячу раз. И еще тысячу. Много тысяч раз. Хочется положить тебя на длинный стол и поцеловать каждую клеточку обожаемого мною тела.
Твоя, только твоя Арина».
«Ты мое вдохновение. Почему я все время говорю «не бросай меня»? Потому что я безумно привязана к тебе, я осознаю, с кем я встретилась, понимаю. Я сойду с ума, если что-нибудь случится. Ты моя жизнь, мой смысл, моя любовь».
Моя депрессия достигла апогея. Я вставляю магазин в пистолет. Сажусь на кровать. Час ночи. Я не могу жить с этой страшной, ужасной депрессией. Перезаряжаю, посылая первый патрон в ствол, и взвожу курок. Дуло пистолета вставляю в рот. Не хочу в висок. Опускаю палец на спуск. Последняя минута… Я думаю о детишках. После меня останется страховка в полтора миллиона. Сучка доберется до этих денег через любые преграды и суды. Все растранжирит, и моим ангелам ничего не останется. В восемнадцать лет они будут нищие (как их папа), и им придется начинать все сначала, карабкаться вверх с самого низа. Не хочу для своих ангелов такой жизни… Не хочу.
Я трогаю слегка спусковой крючок, он дергается. Но не до конца… Я не могу, чтобы ей достались детские деньги. И опять она выиграет — как всегда.
Я нехотя снимаю палец с курка. Мне очень неловко… что я этого не сделал.
22 февраля — десять лет со дня смерти папы. На следующий день я начинаю пить таблетки. За неделю я чуть не сошел с ума. Доктор, сам идиот, полуглухой. Прописал пить другие. Хожу — все до лампочки, кружится в голове. Ужасный февраль, какой ужасный февраль! Спустя двадцать пять дней таблетки, хотя и медленно, стали помогать. Но что это было, до того, преддверие ада?
Только к концу марта депрессия отступила. Никогда, даже в самом кошмарном сне, не представлял, что все может падать в такие глубины. И что может быть так больно.
Что могут разверзнуться такие ущелья в психике, и космосы — в воображении.
Но с актрисой предстоял новый виток. Оказывается, все, что было до того, были цветочки. Я не мог дождаться ягодок…
Весь март она доводила меня звонками и истериками. А потом заявила, чтобы я купил авиабилеты в Америку… ее мужу и его партнеру со скидкой. А она заработает на этом сто долларов.
— Как ты себе это представляешь? — устало спросил я.
— Заплати свои деньги, выкупи, передай нам номера брони, а я прилечу и отдам тебе долг.
— А тебя никакие моральные аспекты не смущают?
— Ты о чем?
— Твой любовник будет покупать билеты твоему мужу.
— Значит, ты не хочешь, чтобы я заработала деньги? Чтобы мне стало хоть немножечко легче?
По-моему, для нее просто не существовали никакие моральные аспекты.
Потом устраивались новые истерики и новые звонки. Да сколько ж может один человек вынести? Я не выдержал и сказал, что это все — не могу, не хочу, ненавижу, не терплю.
На что она спокойно ответила:
— А я не верила, что ты меня всерьез бросишь.
Я с заботой расставлял книги на специально построенные полки и целовал их. Я никогда не видел свою библиотеку целиком, полностью. Она всегда была в ящиках, нишах, коробках, шкафах. Книг было много. Я когда-то их все прочитал. Для чего?
Первого апреля — «День дураков». Мой день!
Как снег на голову позвонила Юлия и сказала, что у мамы был обширный инсульт, ее ночью увезли в больницу, они едут с Аввакумом туда и сразу будут мне звонить.
Я молю Бога и панически трезвоню в Москву общим знакомым-врачам, но никто еще ничего не знает. Ее увезли ночью.
Спустя четыре часа звонит Аввакум и говорит, что она требует вызвать сына в Москву. Она умирает…
Я звоню каждый час, чтобы узнать о ее самочувствии. Американские философы говорят, что жизнь черно-белая, она состоит из полос. У меня почему-то зарядили одни черные…
Сам консул Германов оформляет мне визу за десять часов! Через знакомых.
Я лечу в Москву и молю Бога, чтобы ее пронесло, только пронесло. Или она потерпела до моего прилета. А я ее вытащу из любой дыры…
А потом случились самые безумные десять дней в моей жизни.
В аэропорту меня встречает Аввакум, и мы сразу едем в больницу. Мама лежит в терапевтическом отделении у своего старого знакомого и поклонника Соломона Соломоновича Рихтера. Меня заводят сначала к нему. Я никогда не был в здешних больницах. В маленьком пенсне, с нервным тиком на губах, он спокойно объясняет, что с ней произошло. Инсульт.
— Слава Богу, она парализована на правую половину…
Слава Богу?.. (Действительно, слава Богу!)
— … если бы на левую, то никаких шансов на реанимацию не было бы.
Я вздрагиваю, мне страшно. Я боюсь за свою маму. У нее было сильное кровоизлияние в мозг.
— Ей ни в коем случае нельзя волноваться. Даже никакого намека на волнение. Соглашайтесь со всем, что она говорит, хотя она не говорит, на все, что она хочет. Я очень надеюсь, что ваш прилет морально даст ей психофизиологический толчок. И она сможет поправиться. Так как сейчас ваша мама твердит все время только о смерти.
Аввакум ведет меня по коридору в ее палату. Она лежит распластанная на кровати, но, едва увидев меня, начинает плакать. Слезы беззвучно катятся по лицу. Я обнимаю ее, целую и прошу ни в коем случае не волноваться. Она потеряла речь наполовину из-за паралича и старается что-то произнести.
— Сыно… при… при… летел. Все бросил из-за… ма… мы. Спаси… мой родно…
— Мамуля, ну что ж ты так симулируешь и всех нас напугала?
— Я правда… — заплетается ее язык. — У меня… прав… часть пара… пара… лизована. Я не могу дви… ходить…
Я оборачиваюсь и здороваюсь с Маришкой, другом семьи и моей давней подругой.
— Сейчас мы это проверим, — я достаю двадцатидолларовую купюру, держу ее над мамой. — Если правой рукой дотянешься и коснешься, купюра твоя.
Все замирают и ждут. Никто не думал, что я начну с этого лечебного упражнения. Правая рука ее медленно-медленно начинает подниматься вверх, замирает, потом продолжает двигаться. Ногти едва касаются купюры, и я отпускаю ее. Раздается гром аплодисментов и сдерживаемый смех.
— Это лучшая физиотерапия, которую я видел в своей жизни, — говорит Аввакум.
Я целую мамины щеки и говорю:
— Умница!
Сажусь рядом с ней на кровать.
— Я же говорил, что ты симулируешь!
Через час приезжают родственники. Они договариваются между собой и дают мне машину, чтобы я мог все успеть. За десять дней я должен найти ночную сиделку, медсестру, которая будет за ней ухаживать, лекарства, нянечку, а также решить еще тысячу и одну проблему.
Я тронут вниманием моих (маминых) родственников. Неужели должна случиться беда…
Маришка едет со мной в мамину квартиру, где я буду жить, чтобы показать, как открывать замки и отключать сигнализацию. А главное — настаивает мама — как браться «на охрану». Кого что волнует. В преддверии…
Мы идем по отделению, в коридоре вдоль стен лежат люди. Я спрашиваю: почему?
— Нет коек, — отвечает Маришка. — Многие из них умирают под утро, их не успевают откачать после инсульта. Да и некому.
— Кошмар, — говорю я. У мамы отдельная палата. И все Отделение знает, что прилетел ее сын из Нью-Йорка.
Я сижу за рулем красного фургона, который по сравнению с колымагой поэта просто летает.
Маришка заводит меня внутрь, показывает все и уезжает, приглашая вечером на обед. Мне непривычно находиться в маминой квартире одному. Я пытаюсь собраться с мыслями и решить, за что хвататься раньше.
К вечеру раздается звонок:
— Как ты долетел?
— Откуда ты узнала?
— Маришка сообщила.
Я думаю, вешать мне трубку или нет.
— Как твоя мама?
— Плохо, у нее парализована правая сторона, она не может двигаться.
— Я могу тебе чем-нибудь помочь?
— Молитвами.
— Ты хочешь, чтобы я поехала к ней в больницу?
— Не знаю. Ты с ней не общалась уже полгода.
— Если скажешь, я поеду.
Я прощаюсь с ней и звоню разным докторам. Все говорят одно и то же: нужен уход и физиотерапия. А также полный покой и положительные эмоции.
В семь утра я еду к маме и сменяю сиделку, которую нашел на две ночи — прямо в отделении. Но это не решает проблему, мама боится оставаться одна. Нужна постоянная сиделка. Все мои друзья ее ищут, включая Алоизия Сигарова. Меня это невероятно трогает — участие.