Может быть, счастье не учит людей.
Может быть, учат несчастья, несчастья,
Чтобы мы делались чище, добрей.
В двенадцать часов меня сменяет Светка, некогда чокнутая на театре, подруга семьи. Я несусь в родное издательство, потом в книжный магазин, потом в театр на встречу с Сигаровым и опять к маме в больницу.
Море обид: почему меня так давно не было? К вечеру приезжает Аввакум, а когда приходит ночная сиделка, увозит к себе обедать.
— Где твоя актриса? — спрашивает Юля.
— Не моя, не знаю и знать не хочу.
— То дышать без нее не мог, — подкалывает друг, — а как загубил девушке молодость, уже и знать не хочешь!
Юля наливает суп. Она делает гениальные супы, никогда в жизни таких не ел.
— Алеш, водочки? — предлагает Аввакум.
— Нет, не могу. Не пью. Юля, что с сиделкой делать, где искать?
— Не так все просто. Они необразованные, а хотят по триста долларов в месяц.
— Сколько ты можешь платить? — спрашивает Аввакум.
— Половину этого. Я же маму содержу еще, «пиявку», двух детей.
— Плюс своя квартира!
— Еще два адвоката…
— Весело тебе! Повисли на шее последнего из могикан!
Мы смеемся, давая «пять» друг другу. Но без смеха в стрессовых ситуациях невозможно. Пьем чай с домашним пирогом и едем с Аввакумом проведать маму.
В двенадцать ночи я добираюсь домой мертвый (плюс разница во времени), и сразу же раздается звонок.
— Алеша, ты надолго. в Москву?
— На неделю. — Я почему-то не хотел, чтобы она знала, сколько я здесь буду дней. Подсознательно не хотел. И как во многом это раскрыло все карты.
— Ты хочешь, я приеду к тебе завтра с утра? Как раньше.
— Нет, не хочу.
— Неправда. Ты всегда меня хочешь. А потом я поеду с тобой к маме в больницу.
— Чтоб у нее второй инсульт был?!
Она смеется.
Я спешу позвонить Анечке в общежитие, но уже поздно, ее не зовут, я оставляю свой телефон и прошу, чтобы она перезвонила. Сегодня у мамы ночует Маришка, потом Светка. На две ночи я перекрыт.
В восемь утра в дверь раздается звонок.
— Кто там? — спрашиваю я.
— Это я.
Я нехотя открываю дверь.
— Ты еще голенький. Не одевайся!..
Я иду в душ, моюсь, бреюсь, брызгаюсь дезодорантом и выхожу. Надеваю на себя белую рубашку.
— А где твои костюмы?
— Их некуда повесить. В портпледе.
— Они же у тебя на вешалках. Ты их вешай на ключи от шкафов.
Меня трогает ее практичность. Я развешиваю свои костюмы. Она рассматривает мои галстуки.
— Зачем тебе так много, ты же будешь только неделю?
— Я никогда не знаю, какой к какому костюму подойдет.
— Хочешь, я тебе помогу выбрать? Какой костюм ты наденешь?
— Светло-серый.
Она выбирает ярко-серый галстук с синей искрой и темно-фиолетовыми ромбами.
— Он тебе очень идет. Хочешь, я завяжу?
— Ты уже и это умеешь?
Раньше она не умела завязывать галстуки…
— Для тебя, любовь моя, я жизнь отдам.
— Не иронизируй.
— Я правду говорю. Можно я тебя поцелую?
— Нет.
— Почему?
— Не хочу, чтобы твои губы прикасались ко мне.
Раздается звонок.
— А это Аня, — тягучий, напевный голос.
— Анечка, как я рад, что вы позвонили. Мне нужно с вами встретиться. Мама в больнице.
— Что с ней случилось? Я сегодня могу подъехать.
Я объясняю ей, как проехать в больницу на Ленинском проспекте. Почему его до сих пор не переименовали? Только в России улицы носят имена убийц. А площади названы в честь кровавой бойни.
— Я вижу ты времени даром не теряешь, назначаешь свидания девочкам прямо в больнице.
— Не суди по себе. Маме нужна сиделка, она боится оставаться одна.
— Так ты не хочешь, чтобы я поехала с тобой в больницу?
— Нет.
— А где ты будешь целый день?
— В больнице, театре, издательстве, опять в больнице.
Она делает движение бедром.
— Соскучишься — позвони. Прощай, любовь моя.
Она целует меня накрашенными губами.
Я тщательно вытираю следы помады платком. Вспоминаю, как в последний приезд она взяла чистый лист бумаги и зацеловала его отпечатками своих губ по всему листу. Рубиновой помадой. Потом повесила в спальне над моей кроватью и сказала.
— Чтобы ты всегда знал, как я тебя люблю. И другие знали.
Я как всегда что-то путаю с охраной и сигнализацией и, пнув дверь, ухожу, не поняв, какими последствиями это чревато.
К маме я доношусь за двенадцать минут. Ей принесли больничную еду, но она ест только то, что я привожу с базара или готовит Маришка.
Светка кормит ее с ложки, а я подкалываю и стараюсь развеселить разными шутками. Из-за того, что язык не слушается, она говорит как будто пьяная. Так забавно и смешно!..
— Видишь, каким дерьмом кормят… сыночек.
— А я попробую! — говорю я и пробую рисовую кашу. Но черный хлеб с маслом вкусный. — Живешь, как в раю! Я тоже хочу!
Она пытается улыбнуться.
— Моим бы врагам… такой рай.
Приходит Соломон Соломонович, ее доктор.
— Как себя ведет больная? — спрашивает он.
— Говорит, мужчину хочется. Это к чему, доктор?
— К поправке идет дело, к поправке. Выздоравливает твоя мама, Алеша.
— Сейчас пойду на базар.
— Зачем? — спрашивает Соломон Соломонович.
— Покупать ей мужчину.
Мама пытается смеяться, половина лица смеется, а половина — нет.
В полдень я несусь на встречи, обещая к четырем вернуться.
Когда я приезжаю к маме, Анечка уже там. Какая милая девочка! Я мнусь и не знаю, как сказать, что я заплачу за ее услуги. Без всяких проблем и отговорок она тут же соглашается, только при одном условии: что я больше никогда не упомяну слово «деньги». Днем она работает, а к пяти будет приезжать и ночевать с мамой. Столько, сколько нужно. Я не верю своему счастью. Никто не соглашался, кого я только не просил. Теперь мне остается найти маме постоянную медсестру. Но меньше, чем за 400 долларов, никто не соглашается. То есть они хотят больше, чем я даю своей маме, доктору с сорокалетним стажем, на жизнь. О, времена, о, нравы!
Понятия о ценностях, конечно, всегда были смещены в этой стране.
Поздно вечером я заезжаю в театр пообщаться с Алоизием Сигаровым. Мы сидим в его заставленном, забитом подарками кабинете. Вдруг он мне ни с того ни с сего говорит:
— Я надеюсь, ты не заставишь ее бросить театр и уехать в Америку?
— Кого?
— Арину.
— Об этом и речи быть не может.
— Не ломай ей жизнь, ты ведь ее потом бросишь, а у нее судьба — актрисы.
Еще какой!
— Не волнуйтесь за нее, у нее все будет хорошо.
— Как в твоей психбольнице, что ли? — смеется он. — ты уж прости, что я лезу. Просто как старший и чуть-чуть знающий театр жизни.
— Как продвигаются дела со сценаризацией нашего романа?
— Как я тебе и говорил, Алеша, дай пьесу, чтобы я понял, как ее ставить, и сразу все понесется. Я не люблю тянуть.
Откуда у меня деньги и время переписывать роман в пьесу для театра, который неизвестно еще, поставит ли. Я понял, что он будет тянуть. Как они все здесь тянут.
Я вспоминаю:
— Алоизий, мне нужен телефон вашего старого друга Олега Репина.
— Пожалуйста, запиши…
Это была рискованная просьба, так как они оба были режиссерами двух самых популярных, престижных театров столицы. К тому же, до недавнего времени — близкие друзья, ученик и учитель.
Я записываю телефон в свою книжечку.
— Когда будем делать интервью для моей книги?
— Я готов в любое время, когда скажешь. Все, Алеша, должен бежать.
Он всегда куда-то бежал. И вечно опаздывал. «Жизнь в беге».
Когда Алоизий убегает, я звоню из театра маэстро Репину и не верю, что слышу этот легендарный голос.
— Господин Репин, меня зовут Алексей Сирин, я писатель и меня рекомендовал вам Алоизий Сигаров.
— A-а, очень приятно.
— Я мечтал увидеться с вами, я в Москве всего на несколько дней.
— А где вы живете?
— В Америке.
— Тогда заезжайте прямо сейчас. Только предупреждаю — на пять минут, не больше, так как у меня друзья сидят. И мы обсуждаем постановку «Царя Федора Иоанновича».
Я покупаю итальянское вино, французское шампанское и несусь к нему на крыльях автомобиля. Этот автомобиль действительно летал. Мне не верилось, что я увижу кумира своей юности, легендарного актера и режиссера, у ног которого лежала вся Империя. Его театр, который находился когда-то на площади Есенина, был лучшим театром Европы. Здание театра давно снесено. Варвары! Сносить свою же историю… Уничтожать все. Впрочем, они уничтожили 70 лет русской истории. А тут — какой-то театр!.. Такой пустяк.
Теперь он главный режиссер и художественный руководитель Имперского театра. Я нахожу описанный дом в самом центре, по бокам подъезда висят мемориальные доски. Когда-нибудь будет висеть и его. Дай Бог, чтоб не скоро!
Он сам открывает мне дверь (я не ожидал) — худой, высокий, высохший — и указывает путь на кухню. В России все сидят на кухнях. В Америке — наоборот, в гостиных.
— Познакомьтесь, это мой друг Борис Эсер, известный художник. А это… — он запинается.
Действительно, кто это?..
— Алексей Сирин, — говорю я.
— … писатель из Америки. Садись, выпей вина и немножко поговорим.
На столе стоят несколько открытых бутылок. Почти все выпиты. Я достаю свои бутылки и ставлю на стол.
— Это кстати, — произносит он. Молча наливает мне из одной бутылки чего-то кислого. Оказывается, болгарское вино. Задумчиво подпирает подбородок и смотрит на меня.
— Что пишете?
— Прозу. Романы.
— Вот как?! — Он удивлен. — С виду молодо выглядите.
— Первое впечатление бывает обманчиво.
— Да уж я столько пожил, могу разобраться. Впрочем, Лермонтов написал свои шедевры в очень раннем возрасте. Ну, покажите, что написали.
Я достаю сразу четыре книги. Он внимательно рассматривает. И вдруг спрашивает: